Поцеловав маму и бабулю, вся в слезах, Майя пошла в обратном направлении. Ей всё казалось, что все смотрят на неё и знают, кто она такая. Завернув за угол, девушка заметила остановившийся у тротуара легковой автомобиль. Открыв заднюю дверь, из машины вышел мужчина в тёмно сером пальто и подобострастно склонившись открыл переднюю дверь немецкому офицеру. Они оба двинулись Майе на встречу и она, непроизвольно замедлив шаг, шла опустив глаза. Поравнявшись с этой парой, девушка услышала воскликнувший, странно- знакомый голос:» Господин офицер, я её знаю, она жидовка!» Подняв глаза, Майя увидела Панасюка.
«Фройлен, вы идёте в обратном направлении, немедленно вернитесь назад»- сказал на ломанном русском офицер. С его холёного, надменного лица на девушку смотрели два глубоко посаженных серых глаза, взгляд которых был так холоден, что у неё озноб пошёл по коже. На какой-то миг этот взгляд задержался на её серьгах, затем вновь тяжело скользнул по лицу и Майя, как покорная овца пошла назад к своим, время от времени подгоняемая пинками Панасюка. Услышав рассказ Майи, Ида в сердцах произнесла:» И почему этот гамнюк не провалился под землю там, где стоял!»
На пересечении улиц Мельникова и Пугачёва плотно стояли гитлеровцы, те, кто перешли эту границу, вернуться назад не могли.
Они пробыли в этом огромном столпотворении, где бесконечно плакали дети, кряхтели старики, рассказывались страшные слухи и их опровержения, лились звуки весёлых вальсов из репродукторов, заглушающие крики, рыдания и молитвы их единоверцев, весь день, сами ещё того не зная, что стоят в очереди за смертью. Смеркалось, из-за ограды вышли гитлеровцы с собаками и полицаи, стали гнать собравшихся, грубо покрикивая своё «шнеллер, шнеллер» в обратную сторону и грузить в подогнанные грузовики. Всех отвезли в гаражи танкоремонтного хозяйства по улице Лагерной и там, под бдительной охраной, оставили ночевать до утра. Кое-как устроившись на земляном полу, уставшие от длительного ожидания и страшившей всех неизвестности, люди забылись в тревожном сне. У многих зародились страшные подозрения об их участи, но ведь надежда умирает последней и они тешили себя мыслью, что может быть этого, самого страшного, всё же не произойдёт.
«Ах, мои дорогие девочки,- горестно сказала Ида- из-за меня вы не уехали, я чувствую себя такой виноватой перед вами, что втянула вас, моих самых родных, в происходящий кошмар!»
