«Мама,- отвечала ей Эмма- Вы ни в чём не виноваты. Вряд ли наша попытка уехать увенчалась бы успехом, Киев был почти окружён, кругом бои, все мосты под охраной военных, нас без пропуска всё равно бы не пропустили. Если это наша последняя ночь, знайте, что я вас безмерно люблю и обняв дочь и свекровь, тихо заплакала. « Женщины сидели в своём углу, шептались, вспоминали Марка, снова плакали, так и просидели в обнимку до рассвета. Утром полицаи, подгоняя прикладами, подняли всех на ноги и, затолкав в грузовики, партиями отвозили на вчерашнее место сбора. Молтарновские попали в последний грузовик. Они вновь стояли в огромной толпе с разницей лишь в том, что теперь надежды на спасение ни у кого не осталось. Людей отсчитывали маленькими группами по 30 человек и пропускали внутрь. Эмму, Иду и Майю отобрали в предпоследнюю тридцатку. Здесь начиналась адская мануфактура смерти. Полицаи силой выхватывали у людей вещи и бросали на огромную кучу, заставили сдать драгоценности, затем им приказали раздеться, кто медлил били и избивая дубинками погнали к оврагу. «Шнеллер» и дубинка огрела больную спину Иды, «скорше» прошлась по левому плечу задев щеку, бегущей за ней Майи, обе кричали от боли и рыдали, как все остальные гонимые на заклание, «швидше» и кровь брызнула у Эммы с разбитого носа. Их загнали на дорожку у края оврага и они увидели на противоположной стороне садящегося к пулемёту фашиста. Когда смертоносный огонь приблизился к ним, Ида и Эмма, не сговариваясь, столкнули Майю вниз и секундой позже, прошитые очередью, попадали вслед за ней. Последнее, что увидела Майя – повёрнутое к ней лицо лежащей рядом бабушки, мерцающая искорка жизни в её глазах, словно приказывала внучке: «Не шевелись!», а угаснув, выкатилась крупной слезой девочке на руку. Потеряв сознание, Майя не слышала, как снова строчил пулемёт, как гитлеровцы ходили по трупам, добивая живых, как полицаи присыпали убитых песком.
