…В эту душную августовскую ночь она никак не могла заснуть в своем вагончике. Лишь задремывала, забывалась в дурном полусне, как тут же вздрагивала – словно чей-то знакомый голос будил ее, окликал, звал на помощь.
Анна встала, накинула старый байковый халат, прихватила большой китайский фонарь, вышла из вагончика. Прямо в глаза слепила луна, сверкали звезды. Сразу направилась туда, к свежей могиле Мити Воропаева. Вот и могила. Гора венков и букетов. Она направила луч фонаря (хотя видно было и так) на прислоненное к дубовому (временному) кресту большое фото улыбающегося Мити. Таким – респектабельным, что ли, солидным – она его не знала. Хотя он был узнаваем с первого взгляда, но все же она-то помнила его совсем мальчишкой, двадцатилетним солдатиком… А тут – холеный господин, сытая самодовольная улыбка… Но все равно это он, ее Митя, ее лживый, неверный возлюбленный… ее недолгое, незабываемое счастье… и вечное ее горе…
Вдруг ей почудилось, что она слышит доносящийся из-под земли далекий, едва различимый голос… Е г о голос! Анна выронила фонарь, замерла, прислушалась… Да нет, вроде, тихо… Она быстро раскидала с могильного холма венки, опустилась на колени, припала ухом к сырой земле – голос был слышен вполне явственно!
Анна вскочила, оглянулась вокруг, вскрикнула: «Я сейчас!» – и побежала к своему вагончику. Там она схватила стоявшую возле двери лопату – и побежала назад, к могиле…
…Потом она увела его к себе, обессиленного и грязного, в свой вагончик. Уложила на топчан, раздела, шикарный его костюм почистила и повесила сушиться над железной печкой, а белье сунула в стиральную машину. Потом вскипятила на плите воды, наполнила никелированную ванну, искупала его как больного ребенка, и надела на него свою старую, но чистую пижаму.
Потом кормила его с ложечки манной кашей, долго отпаивала зеленым чаем со смородиновым вареньем (сама варила, не покупное). Он послушно подчинялся, молча выполнял все ее указания, лишь поглядывал на нее смущенно и виновато. С лица его не сходила счастливая улыбка. Митя никак не мог привыкнуть к тому, что чудо свершилось – и он жив.
– А ты хорошо выглядишь, – сказал он, стараясь сделать ей приятное. – Столько лет прошло, а ты совсем не постарела…
– Я мумифицировалась, – невесело пошутила она. – Бог не дает мне ни умереть, ни состариться.
– Нет, серьезно. Нисколько не изменилась! Правда, раньше у тебя очки были, а сейчас…
– А сейчас у меня контактные линзы.
– И правильно!
– Ты, наверное, хочешь курить, – сказала она. – Но у меня нет сигарет…
– А я брошу! – быстро сказал он. – И пить брошу… ты как считаешь?
– Дело твое, – улыбнулась она. – При чем тут я?
– Очень даже при чем! – воскликнул он. – Теперь все будет так, как ты скажешь. Я клятву дал!
– Кому? – удивилась она.
– Ну… Себе! – И он широко улыбнулся, как пьяный. – Теперь будет все по-другому… вот увидишь!
– Не знаю, – усомнилась она. – Ты не спеши с клятвами-то… Жив – и ладно. А там уж – как Бог решит.
– Именно так! – подхватил он ее слова. – Буду теперь жить по-Божески… Обещаю! Клянусь тебе!
– Опять ты, – поморщилась она. – Не суетись. Мне от тебя ничего не нужно. То, что между нами было когда-то, давно прошло…
– Но я хочу, чтобы ты меня простила!
– Бог простит.
Он смутился, примолк ненадолго. Потом огляделся по сторонам, спросил:
– А это что – кладбищенская сторожка?
– Нет, я здесь живу, – сказала Анна. – Живу и работаю.
– На кладбище?
– Да. Ты разве не слышал про музей «Божья нива»?
– Извини, не приходилось. А что это за музей?
– Всё кладбище – и есть музей. Работы много.
– Я буду тебе помогать! – сразу загорелся он. – Что скажешь, то и буду делать!
– Спасибо на добром слове…
– А можно, я у тебя заночую сегодня? Жена может до смерти перепугаться, если я домой среди ночи заявлюсь… – И он хохотнул нервно.
– Ради Бога, ночуй. Я тебе раскладушку поставлю.
– А завтра – начну новую жизнь!
– Ой, Митя, не зарекайся. Боюсь, ничего из этого не получится.
– А ты не бойся! Я клятву дал!
– Ну, не знаю… От себя отказаться трудно, почти невозможно. Я ведь слышала про твой бизнес, про центр «Возрождение», про то, как вы там людям голову морочите с этой заморозкой… Грех ведь это.
– Ты так считаешь? – Он нахмурился, но тут же снова разулыбался. – Значит – брошу! Займусь другим делом, богоугодным…
– А вспомни – ты же хорошим художником был…
– Я уже и забыл об этом.
– Но я не забыла. – И она кивнула на висящие на стенах картины. – Не узнаёшь?
– Неужто – мои?! – Он подошел ближе, всмотрелся в весенний пейзаж, в женский портрет. – И это – моё?
– Всё твоё… я сохранила. Ты не против?
– Наоборот, я рад! – Он опять оживился. – Слушай, а что, если я снова займусь живописью? Это идея!
– Идея хорошая, – сдержанно улыбнулась она, – но отложи решенье до завтра… вдруг передумаешь?
– Не передумаю!
Она покачала головой. Потом лицо ее омрачилось заботой.
– Слушай, Митя… А что мы будем делать с твоей могилой?
– Как – что делать? А ничего не делать! Закидаем землей – и пусть все думают, что я умер!
– Хорошо ли это? – усомнилась Анна. – Ведь обман – грех. И кощунство это – пустая могила…
