Набрел на могилу Альберта, Алика – несчастного мужа Анны, который тогда, двадцать лет назад, выбросился из окна, прижав к груди невинного несмышленыша Саню, грудного младенца, настоящим отцом которого был он, Митя… А вот и могила Сани – тут же, рядом, и детское личико светится на овальном керамическом фотопортрете. И на мраморном памятнике на могиле Альберта тоже есть портрет – строгое, обиженное лицо с тонкими поджатыми губами, насупленные брови, недобрый взгляд глубоких темных глаз… Прости, Альберт. Это я виноват в твоей смерти. И в смерти Сани. И вообще…
Он пристроился возле их могил с этюдником, и весь день, не ощущая усталости, работал, то и дело поглядывая на керамические портреты. И к вечеру была готова картина: вылетающий из окна Альберт с раскинутыми как крылья руками, а над ним – возносящийся вверх, в лазурные небеса, младенец Саня. Митя уже заканчивал эту работу, когда сзади к нему вдруг подошла Анна, положила руку ему на плечо и тихо сказала: «Очень похожи… оба…»
В другой раз он отправился к могиле своей матери – и к вечеру был готов ее портрет, на котором мама, мамочка, молодая, красивая, шла по светлой солнечной аллее, прижав к груди букет полевых цветов – колокольчиков, ромашек, анютиных глазок… Мама получилась как живая, он сам этого не ожидал, ведь на сером железном памятнике со стальной звездой не было ее фотографии. Но он помнил ее, и помнил ту, давнюю, молодую, цветущую и счастливую маму, когда еще жив был отец и когда все они были так счастливы…
Он вдруг вспомнил, как совсем еще маленьким, на детсадовской даче, во время «тихого часа», он доставал из-под подушки мамин носовой платок (Митя специально, «на память», стащил его перед отъездом) – и прижимал этот шелковый платочек к губам, и вдыхал мамин запах, запах духов «Красная Москва», и, всхлипывая, уговаривал мамочку, чтобы она поскорее забрала его домой… И на следующий же день мама приехала на дачу – и увезла Митю с собой… словно вещая мамина душа услышала его мольбы. А еще он вспомнил, как однажды, уже лет в пятнадцать, он чем-то обидел маму, довел ее до слез (а плакала она крайне редко), но извиниться ему мешала дурацкая гордость, – и вот среди ночи Митя, измаявшись, встал, подошел к маминой кровати, опустился перед ней, крепко спящей, на колени – и стал молча, лишь шевеля губами, повторять одно слово: «Прости… прости… прости…» Над ее кроватью висел ковер с персидским орнаментом, где в два ряда повторялись шестнадцать одинаковых ромбовидных узоров, и вот Митя в ту ночь заставил сам себя повторить по десять раз слово «Прости», переводя взгляд с узора на узор… всего, значит, сто шестьдесят раз… И только исполнив этот покаянный ритуал, он облегченно вздохнул – и вернулся в свою кровать, и заснул почти мгновенно.
Чем старше он становился, тем грубее и черствее делалась его душа, все более подчинявшаяся неодолимому напору эгоистических страстей и слепой похоти. И все чаще он обижал маму, был с ней холоден и небрежен, а когда, на закате своей жизни, мама тяжело заболела, он тяготился необходимостью ухода за ней, и она это чувствовала и страдала. Но – ни слова упрека не проронила… А какое постыдное облегчение он ощутил, когда мама наконец умерла!..
Вероятно, потому и решил он ее изобразить молодой и красивой, что именно такую, счастливую маму, он по-настоящему и любил своей детской, незамутненной любовью, а ее более поздний, пожилой образ стал бы для него невыносимым укором… Хоть сто тысяч раз повтори покаянное слово «Прости», вина твоя не уменьшится и стыд не ослабнет… Что ты можешь? Покажи ее молодой и красивой! Верни ей жизнь!..
Увлеченный работой, Митя не заметил, как возле него остановились двое смуглых мужчин – не то кавказцы, не то цыгане.
– Извини, дорогой, – деликатно кашлянув, нарушил молчание один из них, – я тебя встречаю уже не первый раз, и все у разных могил. Вижу, ты настоящий художник…
– Сейчас я любитель, – поправил его Митя, отрываясь от работы. – Настоящим художником был когда-то…
– Не спорь, дорогой, ты очень хороший художник, – возразил смуглолицый. – Мой младший брат тоже так считает. Скажи, Руслан?
Его спутник молча кивнул и цокнул языком, показал большой палец.
– Руслан тоже думает, что ты хороший художник, – улыбнулся старший брат. – А почему ты на разных могилах рисуешь? По заказу, да?
– Для души, – сказал Митя, – для собственного удовольствия. И потом, я же не могилы рисую – а живых людей.
– Живых?
– Ну да. Тех, кто были когда-то живы. Кто живет в моей памяти, в моей душе… Для себя – понимаете?
– А-а… понимаю, – кивнув, уважительно сказал старший брат. – И другого интереса нету?
– Нет, – усмехнулся Митя. – А вы, небось, местная мафия? Контролируете кладбище? Хотите с меня дань сорвать? Так ведь то, чем я занимаюсь, не бизнес, а хобби…
– Какой бизнес, дорогой! Какая мафия? Зачем так плохо о людях думаешь? Ты думаешь, если мы чеченцы, значит – бандиты?
– Нет, что вы… – смутился Митя.
– Мы такие же люди, как ты. Ты сказал, что рисуешь для души, и я тебя понял. Я верю тебе! Верь и ты мне. Скажи – что это за женщина на картине?
