…о, Моника Витти, ясноглазая и печальная звезда моей горькой юности… Долго же мне пришлось тебя дожидаться. Так долго, что когда, наконец, я увидел этот фильм, то испытал легкое разочарование. С чем бы это сравнить? В старом Китае девочек с раннего детства заставляли носить тесную обувь – чтобы ножка сохраняла миниатюрное изящество. Наши совковые души с рождения тоже были втиснуты в колодки – и попробуй потом распрямись! Так что, лучше уж никогда, чем поздно… Но ведь я совсем не о том хотел – сам себе – рассказать!
Я хотел – о случайной встрече после разлуки в темном зале кинотеатра. Ведь эта худенькая рыжеволосая женщина когда-то поистерзала мое заячье сердечко, да и я ее, если честно сознаться, помучил достаточно… Но кому это нужно знать – кроме меня? Простых нормальных людей уже тошнит от закомплексованных нытиков, копающихся в своей консервированной душонке с таким же мазохистским сладострастием, с каким простодушный дебил ковыряется в носу, выколупывая сухие козявки… Стыдно, брат.
Впрочем, никакой трогательной встречи в тот вечер и не произошло. Да, мы оказались с ней рядом и просидели плечом к плечу в течение томительных полутора часов. Все так и было… Но мы не сказали друг другу ни слова! Как выражался чеховский Чебутыкин: не угодно ли вам сей финик принять?!
Мы промолчали все полтора часа.
Быть может, она меня не узнала?
Почему же – узнала. Еще как узнала. Вздрогнула, напряглась, стрельнула зеленым глазом. Узнала – и, вероятно, ждала, что я первый… ну и так далее. Но я – ни звука. Поэтому и она – молчок. Немая комедия, ей-богу. Мы припухли и даже не повернулись друг к другу. Словно палые сухие листья, способные лишь на шелест, на лирический шорох (не забыть бы – вернуть этот славненький образ в бюро проката), словно робкие хрупкие бабочки, мимикрически притворившиеся двумя цветками, двумя незабудками, если так можно выразиться, а если нельзя – то двумя анютиными глазками, ну и так далее. Именно так мы и просидели, в ностальгическом окоченении, напряженные притворщики, совсем рядом, молча, подряд полтора часа, и оба, конечно, мысленно разоблачили друг друга – но ни звука при этом не произнесли. Мы таращились на экран. И там, на мерцающем волшебном холсте, на белой скатерти-самобранке, мы, опять же, как тени, слонялись среди вымышленных персонажей, там мы встретились, наконец-то, там наши души соприкоснулись и переплелись. И мне вдруг показалось, что я совершенно перевоплотился в экранного героя-американца с тяжелым волевым подбородком, а она – вот она, рядом, в облике загадочной Моники Витти, и чудесные ее глаза смотрят на меня с любовью и нежностью. Ведь именно об этом мы и мечтали – стать героями заочно любимого фильма, необязательно именно этого… но можно и этого. Наши души выпорхнули из грудных клеток и переметнулись на экран, а ветхие телесные оболочки остались в креслах, словно сброшенные пальто…
Так мы и просидели молча весь сеанс, рядом, не касаясь друг друга и неотрывно глядя на экран. Мы смотрели на самих себя. Мы смотрели кино про самих себя, про то, какими хотели мы быть изысканными («некоммуникабельными»!) страдальцами, и какими мы никогда не были и не стали, и теперь уж не станем…
А когда фильм закончился, мы встали – и, не глядя друг на друга, разошлись в разные стороны. Вот и все. Такие дела. Долгожданная встреча не состоялась. Пшик.
А ведь как можно было бы славно пообщаться! Мы могли бы о стольком поговорить, мы могли бы весь вечер… и ночь напролет… до утра мы могли бы взахлеб разговаривать, перебивая друг друга… Так ведь нет же – разбежались трусливо, как мыши… Ну, что мы за люди такие?! Нет, мы не люди, мы ненормальные, мы инвалиды, калеки, ветераны холодной войны, полузадушенные, полузадохшиеся… и наши неразвитые души за годы бездействия и духовной блокады завяли и высохли… и привыкли мы жить лишь воображением, а живая реальность пугает нас и отвращает. Наши органы чувств атрофировались от многолетнего неупотребления – и мы ослепли как кроты, онемели как рыбы, оглохли как… как… Мы совсем не чувствуем друг друга, не ощущаем ни вкусов, ни запахов… Как же долго мы прозябали в нашей «красной пустыне», корчась от зависти и тоски…
Впрочем, думал я, выйдя в тот вечер из кинотеатра, сейчас жизнь настала совсем другая. Времена изменились, живи и радуйся. Говори, что хочешь. Читай, что хочешь. Смотри, что хочешь. Если хочешь, конечно. А если хочешь – будь счастлив. Ведь правда же? Правда же? Ну чего ты молчишь? Конечно, правда!
Но моя-то жизнь… но моя любовь… но мое-то счастье…
Так весь день и прошел в полудреме, и когда, уже поздно вечером, вернулась моя жена, на телеэкране показывали сжигание чучела Зимы – зрелище зело забавное.
– А вот и мы, герои детских сказок! – сказала супруга, помахивая мне ладошкой. – Надеюсь, ты тут не скучал?
Она была пьяна. Она была похожа на чучело Зимы – такая же взъерошенная, разлохмаченная, с такими же вытаращенными безумными глазами.
