Наш тарантас выезжает из леса на просторную равнину, вдоль дороги радуют глаз молодые березки с распустившимися зелеными листочками (а ведь еще за три станции, совсем недавно, на березах почки даже не потрескались), и солнце светит так ярко, так ослепительно, так по-летнему жарко, что я снимаю шапку и распахиваю полушубок, и не могу согнать с лица улыбку, и мои хмельные спутники переглядываются, явно посмеиваясь надо мной.
Ну и пусть смеются: наконец-то закончилась многодневная грязь, и промозглый холодный ветер, и гнусные нескончаемые дожди. А сейчас – мы будто приехали в землю обетованную… Слава тебе, Господи!
Дорога пошла под уклон. А вон и Красноярск появился как на ладони – небольшой, но красивый город. Сияют под солнцем купола храмов, слева на холме видна часовня с золотой маковкой, а там, дальше – широкий Енисей, острова, а еще дальше, на противоположном берегу, синеют горы, похожие на Кавказ или даже на швейцарские Альпы…
– ГДЕ ТУТ У ВАС КЛОЗЕТ?
Пробегавший по коридору гостиницы мальчишка с чайником крикнул:
– Нужник во дворе, барин!
А я-то, чудак, размечтался о теплом клозете. Так что, придется моему многострадальному геморрою долго еще терпеть сквозняки и стужу. Ну да ладно, доктор, никто вас силком не тянул в эту поездку – сами придумали себе приключение на собственную… пардон, пардон. Ладно, хватит ворчать. Ты ведь только что радовался солнцу, весне, распустившимся березовым листочкам – а тут из-за сортира разнылся. Все равно ведь – сам знаешь – умрешь ты не от геморроя, а от чахотки… Тьфу-тьфу-тьфу. Прости меня, Господи, хоть я в тебя и не очень верю.
А это что за красавица? Хозяйка гостиницы, что ли? Так и есть. Ольга Семеновна. Очень приятно – Антон Палыч. Еду на Сахалин. Очень-очень приятно. А глазки-то опустила, шельма. Пойдемте, сударь, я вас провожу. Вот ваш номер, пожалуйте. Мягкая кровать, чистое белье, умывальник, таз, кувшин.
– А как насчет клопов?
– Боже упаси! – вспыхнула румянцем. – Никто не жаловался. Может, еще чего-нибудь пожелаете?
– Мне бы теплой воды, умыться с дороги. И чернильницу, если можно… хочу пару писем написать.
– Да, конечно… Сейчас принесу.
Взяла кувшин, подняла на меня свои светло-серые, и улыбнулась так просто, так ясно, так жутко проникновенно, словно она все-все-все про меня заранее знала, словно видела меня насквозь.
Вышла и вскоре вернулась с кувшином, наполненным теплой водой, поставила рядом с умывальником, подала чистое полотенце.
– Вот, извольте. Если еще что понадобится, не стесняйтесь.
– Да я вас особенно не обременю, – говорю, не в силах оторваться от ее улыбающегося лица. – Уже завтра утром мы едем дальше.
– Может, чаю хотите? Могу принести…
– Нет, спасибо, голубушка. Мы с товарищами договорились перекусить на станции, это рядом. Я там и экипаж свой оставил.
– Что ж, не буду мешать.
Она повернулась к двери, а я краем глаза стрельнул по ее худощавой фигурке. Сзади она казалась совсем девчонкой, что на мой-то опытный вкус не такое уж и достоинство, даже наоборот… Но – какое очарование, какой звериный шарм!.. Глаза как у рыси, ямочки на щеках… Ладно, ладно, доктор, уймись. Вот что значит долгий-то пост… Правда, в Томске было одно приключеньице, но о нем и вспоминать-то противно… А ты и не вспоминай!
Взбудораженный дикой прелестью молодой хозяйки, я быстро разделся до кальсон, хорошенько умылся до пояса теплой водой и борным мылом, громко фыркая и расплескивая во все стороны мыльную пену. Потом сменил белье, надел чистую сорочку. Достал из дорожного несессера бритву, помазок, взбил мыльную пену и стал бриться, поглядывая в мутное зеркальце над умывальником. Подмигнул сам себе.
Ну что, доктор, как самочувствие? Пульс ровный, не частит? Дыхание везикулярное, хрипов нету? Как же… есть хрипы… еще какие… Правда, кашель в дороге почти не беспокоил, что даже весьма удивительно – при такой-то мерзкой погоде. Может, Бог даст – и все еще уляжется, рассосется? Как же, Бог даст… от Него дождешься… Но, быть может, от свежего воздуха проклятые бациллы умрут, оставят меня в покое – и я еще поживу на этом замечательном свете, где так много всего хорошего – прекрасных женщин, зверей и птиц, на которых можно вволю охотиться, где столько вкусной еды и чудесных напитков, столько мудрых книг и великолепной музыки (ради одного Чайковского стоит жить да жить!), столько разных стран, которые можно еще посетить, а самое, самое главное – столько рассказов и повестей и пьес… а то и романов! а почему бы и нет? почему бы мне, черт побери, не написать роман? чем я хуже какого-нибудь Боборыкина?! – еще столько всего я бы мог написать, если бы… если бы…
И тут, как назло, я закашлялся, и кашлял долго, мучительно, с ужасом замирая в ожидании – вот сейчас, вот сейчас… И точно – в очередном плевке, в тазу, я увидел кровавую мокроту – и тут же в страхе отвел взгляд наверх – и увидел в зеркальце свое лицо, вмиг покрывшееся смертельной бледностью и потным бисером… и кровь на синих губах.
