– Да так… это я пошутил… извини… – И я зажал ей рот поцелуем. – И ни слова больше. Ни слова! Ни слова. Сейчас я тебя согрею. Вот так… и вот так… и вот так… ну вот видишь, как хорошо… а ты чего-то боялась… все будет хорошо… все будет… надо только болтать поменьше… и стихов не надо читать… и не надо каяться… и не надо клясться… и не надо молиться… и все будет отлично… и мы с тобой, Олинька, еще отдохнем… мы увидим небо в алмазах… ты только не говори ничего… ни слова… ни звука… и меня не слушай – я просто пьян… а завтра мы проснемся и все забудем…
СОН О СЧАСТЬЕ
В эту майскую ночь, уже под утро, мне приснился огромный вишневый сад, цветущий и благоухающий, и я гулял по этому райскому саду вдвоем с замечательной, чудной женщиной, которую звали Ольгой… но это была не та Ольга, что лежала, сладко посапывая, рядом со мной… и не та, что недавно читала в борделе стихи про кающуюся Магдалину… это была совсем другая женщина, которую мне еще предстояло встретить и с которой мне предстояло испытать недолгое и нелегкое счастье…
– Их либе дих, – говорила она мне почему-то по-немецки, и смех ее был звонок и мелодичен, а взгляд ее темных глаз был полон любви и печальной свободы.
– Данке шён, майне либе мэдхен, – шутливо отвечал я ей тоже по-немецки.
И мы, как дети, взявшись за руки, бегали по вишневому саду – счастливые, влюбленные и невинные, хотя вряд ли это возможно – сохранить невинность, будучи влюбленным… но ведь нам это удавалось! Ей-богу, нам это удавалось! Во сне удается все, даже самое невозможное, во сне сбываются самые несбыточные мечты и фантастические планы… во сне я написал свой роман, о котором наяву лишь мечтал безнадежно и тщетно… во сне я исцелился от своей неизлечимой чахотки… во сне моя лукавая женщина мне ни разу не изменила и осталась верна навеки…
…А потом мы с ней заблудились… заблудились в вишневом райском саду… заблудились и бесконечно долго плутали по узким тропинкам под цветущими и благоухающими вишнями… и не было, не было выхода из этого райского лабиринта…
– ДОКТОР, ВЫ ЖИВЫ? ХА-ХА! –
– разбудил меня громкий стук в дверь и хриплый голос поручика Меллера. – Экипаж давно ждет! Мы опоздаем к плашкоуту!
– Да, я сейчас… я мигом!
Глянул на карманные часы, лежащие на полу – Бог ты мой, проспал!
– Оля, Оля, проснись! Мне пора! Мы проспали! – тормошу сладко спящую хозяйку.
Она вздрагивает, просыпается, ойкает, закрывает помятое лицо ладонями.
– Не смотри на меня, – шепчет.
– Фу ты, Оля…
Соскакиваю, быстро одеваюсь, наспех умываюсь. Даже побриться некогда!
– Ой, как стыдно, – бормочет Ольга, – я ведь хотела уйти к себе под утро… хотела вам чаю приготовить… и вот – проспала. Там теперь народу полно… Что про меня люди скажут?
– Скажут: молодец-баба! – хохотнул я, подмигивая ей. – Чего скуксилась, глупая? Ну, мне пора.
– Как?! Вы уже уходите? – Она растерялась, она стояла передо мной в смятении, вся помятая, разрумянившаяся, простоволосая, она глядела на меня своими светло-серыми, блестящими от слез глазами. – И это – все?..
– Я ведь предупреждал, что сегодня уеду, – сказал я, отводя виноватые глаза, надевая пальто и хватая чемодан. – Только без слез, моя милая… а то ведь и я – заплачу.
– Ты не заплачешь, – прошептала она. – Ты только снаружи горячий… а сердце у тебя ледяное…
– Хорошо сказано, – одобрительно кивнул я, – почти стихами заговорила… Ну, прощай же, моя недолгая радость. Спасибо тебе, голубка. За все спасибо.
Я притянул ее к себе, поцеловал в душистые волосы.
– А если будет ребеночек?.. – жарко шепнула она мне в подмышку.
– Это бред, – и я рассмеялся, отстраняя ее от себя.
– Ну а вдруг?..
– Назовешь его Эдуардом… Шучу, конечно! Ну ладно, душенька, мне пора. Неудобно перед товарищами… Прощай!
К ПЕРЕВОЗУ МЫ ВСЕ-ТАКИ ОПОЗДАЛИ
Когда наш тарантас подъехал к Енисею, плашкоут, именуемый здесь «самолетом», уже отчалил от берега. Значит, придется часа полтора дожидаться следующего рейса.
Все эти полтора часа я слонялся по набережной и любовался могучей рекой и живописными горами на другом берегу, и думал о том, как женская, пусть и мимолетная любовь может волшебно преобразить даже совсем чужой ландшафт, сделав его величественным и прекрасным. Ибо по-настоящему мы ведь любим лишь те места, где нас когда-то любили…
И потом, когда плашкоут вернулся, и когда я уже стоял на его борту и смотрел на уплывающий берег, мне все казалось-мерещилось, будто кто-то неразличимый меня провожает оттуда любящим взглядом, кто-то машет, машет мне вслед белым платком…
Прощай, моя сладкая. Прощай и прости. Будешь помнить меня, буду сниться тебе. А книг моих – не читай. Тебе ведь не книги мои нужны, а совсем другое, чего нет ни в каких книгах…
– Уж не плачете ли вы, доктор? – насмешливо спросил, обдавая меня густым перегаром, поручик в мохнатой папахе.
– Еще чего… просто – ветром надуло, – и я отвернулся и поднял воротник пальто, и полез в карман за папиросами.
