Казалось бы, все. Конец. Занавес. Все утирают слезы и расходятся по домам. Ан нет. Новое время вносит коррективы в старые сюжетные схемы. По счастливой случайности в одном из вагонов этой же электрички ехал, возвращаясь с дачи, знаменитый хирург. Не растерявшись, храбрый доктор мигом распорядился: остановил проходящий мимо грузовик-рефрижиратор, перенес туда бездыханные тела и головы несчастных влюбленных – и уже через несколько минут они были доставлены в краевую больницу неотложной хирургии, а еще через несколько секунд оба мертвеца лежали, как миленькие, на операционных столах.
– Шнеллер, шнеллер! – покрикивал хирург, забыв от волнения неродной русский и перейдя на родной немецкий. – Каждая секунда дорога! Пошевеливайтесь, химмельдоннерветтер!
И чудо свершилось – врач-кудесник еще раз смог доказать всему миру, что руки у него золотые: он пришил-таки отрезанные головы к туловищам, виртуозно воссоединил оборванные сосуды и нервы, и уже через полтора часа всем стало ясно, что операция удалась. Восстановилось дыхание, кровообращение, работа мозга… Это была победа! Триумф современной медицины!
И это, наверное, можно бы было также назвать победой любви, триумфом воскресших Ромео и Джульетты (тем более, что пока длилась операция, родители несчастных влюбленных – крутой папа-Медведь и суровый следователь по особо важным делам, – так вот, слоняясь по больничному коридору, эти страждущие отцы как-то успели вдруг помириться и заключить нечто вроде пакта о ненападении), то есть все говорило о хэппи-энде, все, кроме того, что очень скоро, уже в тот же вечер, когда Ромео и Джульетту повезли на каталках из операционной в разные палаты, все присутствующие, сопровождающие, окружающие, лечащие и сострадающие, все вдруг с ужасом обнаружили, что головы пришиты не к тем телам! То есть голову Ромео гениальный, но рассеянный (как и положено гению) хирург пришил к туловищу Джульетты, а голову Джульетты – к туловищу Ромео.
Поначалу все были этим фактом ужасно шокированы. Тем более, что, как очень скоро выяснилось, переделать операцию заново было невозможно по причине биологической необратимости уже начавшихся процессов заживления.
Родители Ромео и Джульетты после недолгого перемирия вновь разругались, а знаменитый хирург вообще куда-то исчез, вероятно от страха перед разъяренными родственниками. Много было крика, шума, рыданий и суеты. Джульетта (с головой Ромео), придя в сознание после наркоза, тут же мигом сошла с ума и стала нуждаться в услугах психиатра. Ромео (с головой Джульетты) тоже некоторое время пребывал в состоянии реактивного ступора, но вскоре адаптировался к ситуации и переключился на заботы о душевнобольной возлюбленной (впрочем, трудно быть уверенным в правильности употребления мужского и женского рода: ведь хотя Ромео и оставался мужчиной, но мозг-то у него теперь был женский, а его, мужской мозг, принадлежащий отныне Джульетте, пребывал в состоянии безумия… Так что, быть может, вернее было бы говорить, что это он сам, Ромео, сошел с ума).
Ну, не будем, не будем цепляться к словам. Главное – все утряслось, успокоилось, Джульетта (с головой Ромео) со временем притерпелась к переменам, да и Ромео (с головой Джульетты) не разлюбил свою подругу, глядя на которую, он видел самого себя.
Короче, все обошлось. И никаких трагедий. Живут себе тихо-мирно, и любят друг друга, а если даже вдруг уже и разлюбили – так ведь это не наше дело, не правда ли?
Месяца три после смерти Мариши я не мог успокоиться, пил по-черному, бросил работу, так и жил-прозябал в пьяном тумане, пока деньги не кончились. Те самые деньги, что мы с Маришей скопили для нашего Феди, чтобы купить ему самых лучших пеленок-распашонок, самых лучших игрушек-погремушек, самых лучших колясок и вообще всего самого-самого лучшего. А теперь наш Федя под присмотром ежедневно приходящей тещи, Зои Петровны – она его и кормит, и одевает, и нянчится с ним, так к нему прикипела, не оторвешь. Федя с каждым днем становится все больше похож на Маришу – те же рыжие волосы, те же зеленые глазки, и так же смеется, и ямочки на щеках… Как увижу его, так умираю. Это ужас какой-то. Что ж он теперь – так всю жизнь и будет мне о Марише напоминать? Она мне и так каждую ночь снится – бледная, умирающая после родов от кровотечения и сепсиса – смотрит на меня жалостно, губы синие дрожат, просит: «Фе… Фе… Федечку сбереги…» Знала ведь, что умирает. Эх, кровиночка ты моя. Как мы ждали с тобой, Мариша, этого ребенка, как бога молили, и вот – дождались… Но за что же ее-то убил, Господи? В чем она провинилась?
Когда деньги кончились, я пошел искать работу. Программисты везде нужны, и проблем с трудоустройством, вроде бы, не предвиделось. Но в первой же фирме, когда я начал уже оформляться в отделе кадров, у меня, среди прочих документов, потребовали свидетельство о крещении ребенка. Все понятно: с тех пор, как Россия стала православной державой, подобные требования можно услышать на каждом шагу, – но все-таки я не ожидал таких строгостей.
