– Как хотите, – смиренно молвил Филимонов и глянул на Кудрявцева: – А ты что скажешь, поборник прогресса?
– Я? Я категорически осуждаю продажную любовь, но еще больше я осуждаю ханжество и лицемерие, – строго и важно произнес пьяный Кудрявцев. – Вместе с Антоном Палычем я готов хоть к черту в пекло! Ведь кто мы с вами, если разобраться по сути? Санитары прогресса – вот мы кто!
– А это не чревато? – боязливо поежился я. – В отличие от вас, господа, я, как врач, слишком хорошо знаком с теми болезнями, кои сопровождают…
– Можете быть совершенно спокойны, – заверил меня Филимонов. – Наши девочки раз в неделю показываются врачу…
– Уж не Крутовскому ли? – притворно испугался я.
– Нет, зачем… он ведь – окулист…
– Да? Впрочем, я уже нынче от кого-то слышал про это, – и я напрягся, но так и не смог вспомнить, от кого же я об этом слышал. – Даже и не знаю, господа… Мне ведь завтра рано вставать.
– И вы встанете, как огурчик, Антон Палыч! – радостно заверил меня Филимонов. – Должны же вы составить себе полное представление о Ветропыльске!.. Прошу за мной – по всем кругам дантовского ада. Я буду вашим Вергилием!
НА УЛИЦЕ САДОВОЙ
– Оленька, киса, приласкай нашего столичного гостя, – и Филимонов подтолкнул ко мне белобрысую девицу с густо нарумяненными щеками. – Покажи ему все, на что способна. Он – писатель, изучает наши дикие нравы… Напишет потом про тебя рассказ!
Девица насторожилась, глянула на меня как на ревизора.
– Барин шутит, – сказал я, разглядывая вприщур свою пассию. – Я такой же клиент, как и все… Что ж, веди меня, царевна, в свою светелку.
Мы покинули душный зал, где на дребезжащей фисгармонии бойко бренчала мадам Расторгуева, не забывавшая, впрочем, присматривать за порядком.
Снова – Ольга, – подумал я вдруг, следуя за девицей по лестнице. – Что это – случайность или насмешка судьбы? Или тайный знак с особым смыслом?..
Впрочем, мысли мои текли вяло, я чувствовал себя черезчур усталым, да и с водочкой мы переусердствовали, уж это точно.
Ольга шуршала передо мной своим платьем, поднимаясь по шаткой лестнице на второй этаж. Вот и узенький сумрачный коридор, как в обычной гостинице, ряд дверей с обеих сторон.
– А вы правда писатель? – спросила она нараспев, оборачиваясь вдруг ко мне своим кукольным лицом, когда мы остановились возле одной из дверей.
– Литератор, – уточнил я. – Еще вернее – сочинитель.
– И стихи сочиняете?
– Нет, стихов я, слава богу, не сочиняю.
– Жаль, – вздохнула она так же певуче и отворила дверь. – Добро пожаловать, сударь. Входите. Сейчас я лампу зажгу…
– Не надо, – остановил я ее, – и без лампы светло. Вон луна какая!
В окно жадно пялилась любопытная лунная морда.
– Душно здесь, – говорю, – распахни окно.
– Как вам будет угодно, сударь, – и оконные створки послушно раскрылись наружу, и в комнату хлынул свежий ночной воздух с горьковато-сладким ароматом черемухи и сирени. – Хорошо-то как! – пропела она ангельским своим голосом. – Весна!
– Да, весна, – согласился я. – Тебе сколько лет, Ольга?
– Двадцать два.
– И давно ты этим делом промышляешь?
– А зачем вам, сударь, об этом знать? – насторожилась она. – Хотите меня прописать в рассказе?
– Не желаешь, не говори.
Я повесил пальто на крючок, снял сюртук, присел на скрипучий венский стул. Полкомнаты занимала кровать, спинки которой были украшены четырьмя никелированными шарами. В одном из шаров я увидел свое бледное искривленное отражение – краше в гроб кладут!
– Я тут всего второй год, – сказала Ольга, с запозданием отвечая на мой вопрос, о котором я уж и позабыл. – Но я дело знаю, не извольте беспокоиться.
– Да уж не сомневаюсь, – хмыкнул я. – Дурное дело – нехитрое. Чего же ты стоишь? Ложись.
– А вы?
– За меня не волнуйся. Выкурю вот папироску – и приду в твои объятия…
– Шутите, сударь?
– Нисколько.
– Я же по голосу вашему слышу – шутить надо мной изволите…
– Что-то, голубушка, больно уж ты чувствительная, – заметил я. – Такие нежности при нашей бедности…
– От бедности и пошла в это заведение, – сказала Ольга. – Нужда заставила…
– Нужда?
– Иначе зачем бы я в моем-то возрасте… – Она прерывисто вздохнула. – От нужды одной только. Пока муж был жив, заботы не знала. А как умер он, ничего мне не оставив, так я и…
– Уж не от чахотки ли он помер?
– А как вы догадались?
– Да уж догадался… – И я хмыкнул, вспомнив недавний разговор с другой Ольгой, хозяйкой гостиницы. – Вы тут словно все сговорились… Нет, я вижу, бес меня дразнит!..
– Опять вы смеетесь, – обиделась чувствительная проститутка. – Все надсмехаетесь над одинокой… Чего ж я такого смешного сказала? Что муж мой несчастный от чахотки помер – так разве это смешно?
– Вся наша жизнь – смешная штука… Особенно же смешно, что все в этой жизни повторяется… Каждый из нас думает, что он единственный и неповторимый, а ведь наши судьбы очень похожи, они передразнивают друг друга… Да ты, Оленька, не обижайся. Такой уж я уродился… смешливый… – И я снова рассмеялся, потом закашлялся. – Ну вот… опять!
– Что – опять? – насторожилась она.
