– Видишь ли, дорогая, – все так же снисходительно сказал он, накручивая на палец мои волосы, – я не верю в подобные задушевные беседы. В них нет смысла. Между мужчиной и женщиной не должно быть задушевных бесед. Женщины не понимают мужских слов, они улавливают только эмоциональный фон разговора… логика на вас не действует, я в этом не раз убеждался. Тем более бессмысленно – спорить с женщиной. Это все равно, что биться с собственной тенью… Ты с ней споришь, кричишь, распинаешься, мечешь перед ней интеллектуальный бисер… а зачем? – ведь она ничего не улавливает, кроме одного: «Ага – мужик сердится! Стоп. В чем моя вина? Где я промахнулась? Как угодить? Как успокоить? Как – п о б е д и т ь? Как сожрать его с потрохами, своего ненаглядного?..» – только это фиксируется и мерцает в ваших лукавых извилинах.
– Все не то, не то, не то, – тоскливо шептала я, но не вырывалась из его снисходительных объятий.
Но вот что интересно.
Оставаясь таким же надменным, Валера стал со мной заметно ласковее. Даже произнося циничные афоризмы, даже поддразнивая меня, он все чаще обнаруживал нежность, и все чаще, особенно ночью, сжимая меня в объятиях, судорожно восклицал: «Милая!.. Родная!.. деточка!..»
Я слушала эти его восклицания с изумлением и радостью. Ведь раньше такого не было. Значит, не зря я разбила тогда в кровь свои кулаки, не зря похудела от кошмарных снов… значит – не зря.
А может, просто – я стала более умелой и разнообразной в любовных делах?
Нет, без шуток, – я с тихой радостью начинала убеждаться: он привыкает ко мне, он уже почти мой… он пока еще по инерции сопротивляется, но уже мой… мой… мой.
И душа моя таяла от блаженства, когда Валера, устав от любви, не засыпал сразу как раньше, а долго еще ласкал, гладил меня, нежно целовал мои груди, щекоча языком соски, целовал живот, бедра, целовал то самое… самое сокровенное место… самое стыдное и стыдливое… целовал и шептал:
– Вот мой рай!.. а ты еще спрашивала, что такое рай… помнишь? – вот же он, мой рай!
А потом добавлял чуть насмешливо:
– Кстати, и ад – тоже там…
Я не знала, что ответить на эти слова.
А в трезвые минуты он снова бывал раздражителен, груб.
…Иногда мне казалось, что он – никакая не сложная личность, а просто – неудачник, опять же – выражаясь его языком – простой советский неудачник, который отыгрывается на своих близких, вымещая на них всю свою неудовлетворенность, ущербность, обиду, зависть. Домашний деспот, так сказать.
Талантлив ли он?.. – сейчас я в этом не сомневаюсь, а тогда, в семьдесят пятом, сомнения возникали все чаще.
О том, что было дальше, я не могу рассказывать спокойно и подробно. Чем ближе к концу, тем «горячее», тем больнее, тем труднее для сердца, тем невыносимее.
В памяти мелькают обрывки, клочки фраз, эпизоды, кадры.
Больно.
А ведь тогда, в семьдесят пятом, все можно было расценить, как долгожданную улыбку судьбы, как сказочный подарок, волшебный сюрприз, лотерейный выигрыш.
Так оно, кстати, и было.
Расскажу вкратце.
Осенью в Кырске прошел семинар молодых литераторов Сибири и Дальнего Востока. На семинаре присутствовали в качестве руководителей разные «киты» из Москвы, в частности – знаменитый поэт Г. С.
Валера представил на обсуждение тот самый сборник «Соло на трубе», который зарезали в кырском издательстве. Добавил, конечно, два-три новых стихотворения.
И вот – сенсация: Валерий Поляков был объявлен открытием семинара, лучшим среди участников, самым талантливым и перспективным, а его сборник – рекомендован к изданию в Москве.
Особо активную роль сыграл знаменитый москвич, тот самый поэт Г. С. Он просто влюбился в стихи Валеры, цитировал их на каждом углу каждому встречному, уговорил представителей нескольких солидных журналов, чтобы они напечатали стихи Полякова, с его (Г. С.) предисловиями-»врезками».
Не успел закончиться семинар, как Валеру стали наперебой звать-приглашать-разрывать на части – на телевидение, на радио, в альманах «Кырские огни», в сборник «Молодые голоса Сибири», в разные газеты. В центральной прессе о нем чуть не ежедневно упоминали в статьях, обзорах, рецензиях, а Г. С. в «Литературке» поместил восторженное эссе «Кырск в моем сердце», где половина текста была посвящена Валерию Полякову.
Ну, а женщины, девушки, все эти окололитературные дамы, которые и раньше к нему липли как железные опилки к магниту, теперь уж совсем ошалели. Еще громче шелестел бабий восторженный шепот из разных углов: «Обаяшка!.. талант!.. звезда!.. обаяшка!..»
В самом начале этого бума Валера оставался привычно-насмешливым и цинично подтрунивал сам над собой, презрительно издевался над внезапно возникшими многочисленными апологетами… но чем дальше, тем большую я замечала в нем перемену.
Сомнения – неуверенность – растерянность – радость – эйфория.
Смущенно кривя губы, он читал о себе в газетах, с детским блаженством (плохо скрываемым) разглядывал свои публикации, слушал свой голос в радиопередачах.
Быстро привыкал к сказочному успеху.
