Нет. Софья Андреевна бы 8 с половиной раз бы переписала. Вот тут я вас и поймала. Как это, терпения нехватает? Как это, тошно перечесть? Ничтожный человек! Но я не хотел бы начинать день воспоминаний со встречи с этим человеком. А придется. Он что, засекреченный тоже? Он в военной форме ходит? Нет, в штатском. Двойник Пришей-Пристебая. Ладно, хватит, надоело, сам так умею. Ты предал кого? Революцию? Весну по-английски? Революцию по-французски. 5 минут положительных эмоций, и будет конец. СГГ в ноябре 1966 г. Есть, конечно, какая-то степень, которую я не улавливаю. Но даже 5 минут телефонного разговора не заставило вогнать ее в депрессию. Опять пошли мушкетеры: один на всех, и все на одного. Две цитаты, не больше. Повторяю: ничего зловещего я не вижу!
Тут начинается БЗИК. Вот когда нехватает терпения. И никакие ножницы не помогут. Ни дня без ленты тоже. Ни дня без библиотеки или ни дня без кафе? Я собираюсь в читальный зал, а попадаю в ресторан. Как, вредно иметь деньги в кармане? Уже одно это может сбить с толку. И это было. И это.
Я подсчитал количество переписанных цитат и пришел в ужас. Значит я теперь ничего не могу запомнить наизусть? Значит – всё?
И тут не нужно было волноваться.
Когда каждый разоблачает себя, это ему нравится. Одна метонимия без имен. Там главное – демонический персонаж, он потом исчез. И только в детективной истории опять мелькнул и улетел. Пшеничный клейстер не коробит бумагу. Описание переплетных процедур у критика Тарасенкова читаются как сказка. А нож у него был? Мелкий шрифт теперь воспринимается как повод не читать. Андрей Белый в 4 раза меньше. МОНТАЖ хорош, я и не знал. Но он хорош чем-то неуловимым. Карандаш, все равно главное – карандаш. Вот уже и скучно читать написанное даже на машинке, вот уже и неинтересно: что-то произошло, что повлияло, а что именно, уже неважно. Вот откуда появилось это генерализирование по поводу простых чувств. Нет, ты мне скажи, что было, что он сказал, что она ему ответила, а выводы я сам сделаю. Не надо навязывать, не надо повторять: стоик стоически метался от одной бабы к другой и стоически оставался стоиком. Можно опустить все цифры, и финансист все-таки останется финансистом. В галерее, конечно, больше. А в ее жизни с Драйзером не хватало чего-то еще. Давно это было. Новейшие авантюристы затмили важность таких сообщений. Если уж он дает изыск, так это ИЗЫСК: тут он старается переплюнуть всех остальных и самого себя. А я не читал Бенвенуто Челлини. Шут в лесу, вот с чего начиналось. Любым способом оживить старую библиотеку. А я буду чертить самыми крупными буквами незнакомые слова. Мало оксфордского курса. Он уже тогда специализировался на Шелли. Ничего тут нету из того, что я хотел найти. Эти хорошо устроившиеся деловые люди тоже питают слабость свое положение на кафедре принимать всерьез.
Другие зацепки – да, но только в виде конкретных картин. Странно, что одна страница из первой книги после букваря действует больше, чем чужой рассказ на эту тему. Хуже всего память о многочисленных рассказах. Они сбивают. Но этот Маккензи или как его там – тоже не клад. Это совсем другое. Она с таким энтузиазмом рассказывала о дневниках Пришвина: вот что он писал только для себя! Бесконечные восхищения текстолога: нет, вы дайте мне почерк и его собственный черновик. Дайте ему, и он из него сделает котлету. Видал какой: был правоверный, писал статьи о Фадееве и Бабаевском, а сам переплетал Цветаеву и Мандельштама[130], ты знаешь, какая у них богатая поэзия, у белоэмигрантов, мы и понятия не имеем! Я не верю в машинописный текст: отсебятины много и всяких опечаток. Есть, но не по-русски. По-древнееврейски? Давайте-давайте. Мешок с деньгами помню.
И цветные открытки, которые так нравились, что ник[ак]ая сила не могла бы удержать от воровства. Суяровы были в силе. Но первым полетел Гуров. Противный запах на ладони. Бондарем. Я тоже пчеловодом, я тоже. Нет, так нельзя. Газет «Беднота» скопилось много, на них наклейка с адресом.
Неистощимый источник аллюзий для того, кто сказал и застыл. Источники аллюзий новые, а намеки старые. В каждом кругу свои «пушистые предположительные яйца». В том числе и непубликуемые.
Ага, у него и такие есть? В этом доме – да. На этом и кончилась наша дружба. Чей-то наметанный глаз увидел «Дублинцев»[131]. В этом доме ценили другие книги. А мне там делать нечего, а я поеду домой.
