Я принял душ. Расслабился: с Бангкоком всё было как надо: местный друг и мягкая домашняя постелька. К ночи заявился ещё один товарищ, опять из Испании, но на этот раз синеглазый. Из-за наличия только двух спальных мест меня положили на одной кровати с тайцем-хозяином, а этого тореадора определили на офигенный диван.
Как круг Сансары снова одно и то же вертел, так и я опять с испанцем поехал исследовать столицу согласно географической карты от нашего гостеприимного друга. Мой спутник оказался хитрюгой и полностью свалил организацию тура на мои плечи. Я с умным видом решал куда мы пойдём и чё будем смотреть. У подножия белого здоровенного храма раздавали нахаляву хавчик. Как всегда островато, но мы сожрали по две порции на рыло. Там не раздавали, как у нас блины с лопаты — одна штука на сто человек. Там всё лежало прилично на столе, кому надо — подошёл, взял, сел и спокойно похавал.
Мы прокатились на лодке-маршрутке, но не заплатили за проезд. Я подавал очень плохой пример этому парню, а он и рад был, стоял довольный. Походу, впервые в своей непорочной жизни правильного европейца сделал что-то плохое.
Мы за день успели всё самое основное в центре прочесать, включая те самые знаменитые огромные торговые центры. Вечером гуляли по улице проституток. Эти привлекательные девушки выглядели такими умиротворёнными, такими сердечными. Я страстно полюбил их, потому что они были мне роднёй. Русские девушки всегда были для меня соперниками, а тайские — союзниками. Но я проигрывал и тем и другим.
На следующий день в одиночку я взял свою балалайку и пошёл искать себе укромное местечко. Самым лучшим оказался выход из небесного метро. Я расположился на мостике перед лестницей и песня как полёт… полилася, много песен налилось. Девушка-полицейский со стволом в кобуре больше чем она сама грозила пальцем, но не могла меня выгнать. Впервые мне захотелось остаться в Таиланде навсегда. Я дал себе тогда клятвенное обещание, что сделаю всё возможное при жизни, чтобы сюда окончательно и бесповоротно перебраться. Сиамский народ стал мне самым близким, потому что в этих местах сидел Махавира. Из-за Махавиры эти люди такими были. Из-за Махавиры и таким был я.
Испанец свалил, и я остался с тайцем. Он работал шеф-поваром и постоянно пичкал меня мясом, рыбой, сосисками, креветками. Ко всему этому ещё прилагался рис, рис и ещё раз рис. Я начал плотно обжираться ещё в Пномпени. В Бангкоке я стал здоровый, как пельмень: жрал и большую часть дня просто сидел или лежал. Братишка до меня каким-то чудом не домогался. Я решал поехать вниз в Малайзию или обратно домой. У меня неожиданно появилась вписка в Чиангмае. Я начал спрашивать у друга, где лучше стопить из Бангкока в сторону севера. Он без слов вызвал такси, мы доехали до вокзала, и он купил мне билет на поезд до нужного места. Я только спросил его.
В Чиангмае вписался к пожилому немцу, ну как пожилому, он только вышел на пенсию, благодаря которой снимает домик и кайфует на полную катушку. Он не смог вытерпеть смотря на мою замызганную и вхлам заношенную футболку с логотипом Пласебо в виде раздвоенного и пустого женского лица. Немец выкинул все мои вонючие футболки и подарил свои. Он был со мной одного роста. Мы ходили, как два гиганта среди маленьких и нежных таечек. Тайская женщина — воплощение женственности и сексуальности, русская женщина — воплощение стервственности и асексуальности. Когда я смотрел на сиамку, то переживал и видел любовь, когда смотрел на русскую видел только деньги и всё то, что они конвертируют.
Каждый будет испытан тем, что он порицал в других.
Но в России когда я ехал в маршрутке все самые вонючие утырки садились рядом со мной и начинали разлагаться и гнить.
Почему мы всё время смеёмся. Мы что больные. Мы приобрели наркотическую зависимость от дисплея, этого семейного доктора, позволяющего выносить общество друг друга, не прибегая к разговору. Делай, что хочешь, мы же не статуи. Камю сказал, что осознание того, что мы умрём, превращает жизнь в шутку. Я чувствовал смерть так близко, что смог бы дотронуться до неё, если бы вытянул руку.
Я не пидор. Я дизайнер.
Не нужно привязываться к тому, кто проявил к тебе немного внимания.
Я боялся своего желания умереть.
Я пытался освободиться посредством речи. Ты произносил слово, и оно уничтожало мысль.
Боль, грусть, страдания — всё ушло.
Ты целовал её, а Иуда целовал нас всех.
У меня было много мыслей, но я не знал, как облечь их в слова. Было бы лучше втянуть и хорошенько их спляснуть.
Ничего… ничего не успевал увидеть. Всё просто проходило мимо.
