Присылали людей всё дурнее и дурнее. Гей со бурным скандалом слился и справедливо решил не работать далее в этой помойке, а это и была помойка из приходяще — уходящей живой биомассы временных стажёров. Влюблённый оставил меня в джайнском покое.
Прислали парнишку полуслепого и полуглухого: он охотно участвовал в забивах толпа на толпу, то ли по футболу, то ли просто от нех делать. У него были диоптрии, как у моего покойного деда. И ему нужно было говорить прямо в ухо, чтобы он услышал: до такой степени ему башку уже отстучали в таком юном возрасте. Этот парень постоянно что-то тихонько мутил в углу за компьютером.
Через несколько дней он окончательно посвятил и меня в свою тайну. Когда мы работали вдвоём, поздно вечером перед закрытием мы выводили с вирусных симок тысячи и тысячи рубликов себе на карты без всякой боязни. До этого на эти номера кидали нал испуганные граждане, у кого не хватало ума установить антивирус. Они ловили оскорбительный баннер с какой-нибудь несмываемой перезагрузкой позорящей похабщиной и в экзистенциальном отчаянии пополняли предложенный вирусом сотовый номерок.
На следующий день с утра нам неожиданно позвонили с другой точки со слабыми угрозами, ибо они занимались тем же самым. Мы решили завязать с этим, а этого парня инвалида бойнь к всеобщему счастью перевели в другое место, но с ним я неплохо поднял баблишка.
Быстрым летом на многомиллионном концерте под Саратовом я столкнулся с Урсулой и её меньшой подругой. Звук был очень мощным, лучшее живое выступление, что я видел. Этими ребятами были Лимп Бизкит. В России их очень уважали и было за что.
Мы вернулись в город поздно ночью втроём. Урсула как-то незаметно оказалась у меня на хате. Я лёг на неё, трахнул на истрёпанном промятом диване. Даже испытал некое удовольствие, хотя как обычно представлял на её месте очередную сочную анальную давалку. Я делал это с ней только в одной миссионерской позе, чтобы не видеть её толстую сраку.
Через пару месяцев ко мне приехала её подруга, что была с ней на концерте. Она была девственницей и хотела, чтобы я сорвал ей целку. Тело и лицо было так себе, но быть первым у любой девчонки — это великая честь. У меня минут пятнадцать не возникала эрекция, а она просто сидела голая на диване и предлагала лучше одеться и пойти домой. Я гладил её и утешал, что всё будет нормально. Всему виной была резинка, я ненавидел это лишнее приспособление. И так не стояло ничего, а при упорных попытках натянуть эту хрень вообще всё падало до изначального аварийного состояния. Меня спасло, что я вошёл в неё сперва чистым агрегатом. У неё было очень узко, просто замечательно. К концу акта дефлорации я надел презик и кончил в неё. Было славно. Потом я оделся и она тоже одетая забралась на меня и просто начала тереть об мой пах свою манду. Утром она уходила и еле передвигала ноги, насколько я ей разнёс там всё во время грубого и небрежного секса, который она запомнит навсегда.
Урсула не узнала об этом предательстве со стороны её лучшей подруги, с которой они выросли вместе в глубинках аномального Татарстана.
Я познал секрет: любую девушку можно было исцелить только анально. Но я боялся проинформировать об этом традиционный мир: меня бы не поняли. У меня иногда от малейшей мысли об анне стоял по нескольку часов: я хотел беспрепятственно заниматься этим всегда раз в сутки.
Мне нужна была девушка, которая просто давала в жопу и при этом по-своему кайфовала. Непостижимо было в чём было основное препятствие к этому. Я был добрым, милым человеком, я не представлял реальной угрозы для девушкиного ануса. Разве я мог повредить женский задний проход таким тонким членом. Небольшим неудобством являлась лишь максимальная длина, но всё притирается, сносится благополучно. Я спятил из-за навязчивого влечения извращённой воли: я хотел всегда быть в женской попе, вообще никогда не вынимать. Чтобы девушка всё время отчётливо ощущала это в своей заднице. А если она упускала, я снова входил в это непредназначенное.
Всё было прекрасным лишь на расстоянии, издалека.
Майтрея спросил у Махавиры, что есть истина. Махавира ответил: то, что работает.
Я сам работать уже не мог и выбил долгожданный отпуск на две недели. Стихийно собрался и поехал автостопом в Уфу. Немного не доехал. Вышел в заброшенное поле вечером, ходил среди степной травы. Совершенно один. Один на один с нешизофренической природой, с сущим, с самостью. Что ни делалось — всё к лучшему, хуже только.
