Максим и Фёдор полностью

Знакомые Максима вспоминают, что пьесы были вроде ничего, но никто не помнит про что.

Федор, знавший Максима в ту пору, утверждает, что пьесы гениальны, но про содержание сказал мало определенного; можно предположить, что это были повествования о каких-то деревнях, исчезнувших собутыльниках и про Федора во время обучения в школе.

Бывшая жена Максима также подтвердила гениальность пьес, сообщив, что пьеса «Заблудившийся Икар» была про Икара, пьеса «Бакунин» – про Бакунина. Ее свидетельству, видимо, можно доверять, так как именно у нее хранятся пленки с записями пьес. (К сожалению, на эти пленки были впоследствии записаны ансамбли «АББА» и «Бони М».)

Бывшая жена Максима с теплотой вспоминает о вечерах, когда друзья Максима прослушивали пьесы. Обстановка была веселая, непринужденная, покупалось вино – всем хотелось отдохнуть и повеселиться, часто употреблялось шутливое выражение, ставшее крылатым: «Максим, да иди ты в жопу со своими пьесами!»

Несмотря на то что писание пьес отнимало у Максима много времени, он, видимо с целью сбора материала для литературной обработки, служил младшим бухгалтером в канцелярии.

Учитывая, что Максим в свободное время занимался домашним хозяйством, а также то, что он часто упоминал о своем желании уйти в дворники, нельзя не вспомнить слова Маркса и Энгельса из работы «Немецкая идеология»: «…в коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, каждый может совершенствоваться в любой отрасли… делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно».

Максим в полном смысле этого слова не был ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности. Так, в 23 года он неожиданно для друзей оставил и литературную, и канцелярскую деятельность, в течение двух лет совершенствуясь исключительно в военной области, причем не по-дилетантски, а в рядах вооруженных сил.

Вот то немногое, что известно о юности Максима до развода с женой, – остальные сведения крайне отрывочны и противоречивы; так, бывшая жена утверждает, что с годами он становился все тоскливее и тревожнее, не ночевал дома и избегал друзей, а Федор утверждает, что, напротив, Максим «наплевал и успокоился».

В этих противоречивых суждениях даже не понять, о чем идет речь.

Сам Максим никогда не рассказывает о своей юности и на вопрос, как сформировался его характер, только с грустью смотрит в окно.

Глубокой ночью встал Максим, чтобы напиться воды из-под крана, и, напившись, сел на стол, переводя дух.

И, уже крякнув, перед тем как встать, заметил на столе коробку с надписью: «Максиму от Петра».

Когда же он раскрыл коробку, там оказались коричневые ботинки фабрики «Скороход».

Бледно усмехнулся Максим и задумался, не пойти ли ему спать или еще воды попить.

И сказал: «Что же ты, Петр, единственный, кто помнит о моем дне рождения, ждешь от меня? Благодарности? Самую искреннюю из моих благодарностей ты знаешь: иди ты в жопу со своими ботинками.

Но не получишь такой благодарности, не бойся. Ибо и в этом мире надлежит каждому воздавать по помыслам его; и вот тебе моя награда.

Поистине, лучше бы тебе было думать, что я говорю это на автопилоте!»

«Да, ты угадал – я и нежен, и ностальгичен, – это ли хотел разбудить снова? Замечал ли ты, что перед Новым годом не могу ходить по улицам и посылаю в магазин Федора, – нет мочи видеть мое задушенное детство в тысячах мерцающих елочек.

Знаешь, что такое твой подарок? Цветок на пути бегуна – и о цветок можно поскользнуться; а что толку от него? Что толку выпившему цикуты Сократу от таблетки аспирина?»

Так говорил Максим.

«Воистину в яд превратил я кровь свою – и даю вам: вот, пейте; а ты хочешь дать мне таблетку аспирина?

Я тот, кто приуготовляет путь Жнецу. Умирать учу тебя и удобрить почву для пришедших после Жнеца – а не умереть, как слякоть всякая, под серпом.

Отравленное вино лакали твои отец и мать под грохот маршей – и первый твой крик, когда ты вышел из чрева матери, был криком похмельного человека.

Вот ты ропщешь на Господа – зачем Он не отодвинет крышку гроба, в котором ты живешь?

Но не горше ли тебе станет – ведь ты и тогда не сможешь подняться, похмельный.

Ты добр и задумчив – ибо немощен и пьян. О, хоть добродетелью не называешь этого!

Знаешь, что делают с деревом, не приносящим плодов? До семижды семидесяти раз окопает его Добрый Садовник.

Но что, скажи, делать с сухим деревом?

Обойдет ли Жнец вас? Движение жизни для вас – верчение одного и того же круга: блевотина раскаяния от вина блудодеяния.

И что вино блудодеяния! – любой яд уже пища для вас; боюсь, что опоздал я со своим чистым ядом за вашей эволюцией.

И вы еще лучшие из этой слякоти!

Закат окрасил лучшее в тебе – но тяжесть заката не оправдание – ни Вальсингам, ни Веничка с проколотым горлом не канючат отсрочки у Жнеца!»

Так говорил Максим; и, сказав, разбудил Федора, и тот вышел в кальсонах на кухню, молча сев напротив.

И Максим разлил портвейн.