Максим и Фёдор полностью

Здравствуй, дорогой Максим!

Приехал в деревню я хорошо. Брат очень рад, он очень хороший и добрый. Высказываю такое соображение: ты все мои письма не выкидывай, а ложь в шкап, а я твои не буду выкидывать.

Тогда у меня будет не только «Записная книжка», а и «Переписка с друзьями», еще потом буду вести «Дневник писателя».

Больше писать нечего.

До свидания.

^Федор

Здравствуй, дорогой Максим!

Забыл тебе вот чего написать: приехал я когда, на следующий день говорю брату – пойдем в магазин. А он мне выразил такую мысль: магазина в их деревне нет и в следующей нет, а есть только в Ожогином Волочке, а самогону нет.

Я спросил: как же вы тут живете? Он мне ответил, что собираются все мужики и идут в Ожогин Волочек весь день, а если там ничего нет, то идут до самой ночи дальше, вместе с мужиками из других деревень.

Тогда я говорю: ну, пошли. Пошли мы в Ожогин Волочек с заплечными мешками, какие тут специально у всех мужиков есть.

Больше писать нечего.

До свидания,

Федор

Здравствуй, Федор.

А… иди в жопу.

Здравствуй, дорогой Максим. Я все удивляюсь многозначительному факту, что в нашей деревне нет магазина. От этого многие мужики наутро умирают или убивают сами себя. Потому что не могут идти далеко.

И на могиле написано: умер от похмелья.

Все это происходит на фоне того, что тут нет вытрезвителя. Поэтому по улице можно ходить сколько хочешь.

Получил твое письмо. Пиши еще.

Больше писать не о чем.

Очень по тебе соскучился; трижды кланяюсь тебе в ноги до самой матери сырой земли.

До свидания.

Федор

Здравствуй, Федор.

Не могу писать, похмелье ужасное.

Вот поправился, получше.

Здравствуй, дорогой Максим.

Все тут меня полюбили за то, что я городской. Многим мужикам я на память написал свое стихотворение «На смерть друга».

Если ты его не помнишь, я напомню:

На смерть друга

Мужики тут все хорошие, добрые. Читал им твои письма, понравились. «Ишь, говорят, конечно, оно похмелье… А поправился, так и хорошо ему, Максиму-то!» Но мои письма, говорят, складнее.

Я их тут так научил делать: не идти из Ожогина Волочка обратно домой, а прямо там все выпивать. Жжем там по ночам костры, я учу их дзен-буддизму, поем песни. А наутро – пожалуйста, магазин!

Больше писать не о чем.

Бью тебе челом прямо в ноги.

До свидания,

Федор

Здравствуй, Федор!

Мне сейчас тяжело писать, Василий за меня напишет.

Здравствуй, Федор.

С интересом читал твои письма – и вспомнилось из Андрея Белого:

И дальше:

Но, боже, сейчас-то положение хуже! И оказывается, везде!

Ведь вся страна – да что страна, нет никакой страны, – весь народ начнет вот-вот вырождаться.

Пьяные слезы закапали все прямые стези и вот-вот превратятся в болота.

«Приуготовьте пути Господу, сделайте их прямыми!» – как же! «Все в блевотине и всем тяжко, гуди во все колокола – никто и головы не поднимет…» – писал классик.

Да не хуже ли? Все в блевотине и всем ХОРОШО, и все в умилении и пьяной надежде, радужное искусственное небо развесили над адом.

Ну ладно… до свидания.

Василий

Здравствуй, дорогой Максим.

Получил твое письмо и Василия. Спасибо, Василий, пиши почаще.

Я живу хорошо. Сделали себе в лесу около Ожогина Волочка землянку. Некоторые мужики из Ожогина Волочка живут в этой землянке с нами хорошо и дружно.

Я написал стихотворение, которое они читают всяким женщинам, когда женщины приходят к нашей землянке. Вот это стихотворение:

Незнакомой женщине

Есть второй вариант:

Незнакомой женщине

Но второй вариант я никому из мужиков не говорил, а то неудобно. Больше писать не о чем.

До свидания.

Федор

Здравствуй, дорогой Максим.

Как ты напишешь, так и будет, сам даже не знаю, что делать. Вот все тебе расскажу, как было.

Приходим мы с мужиками утром в магазин, один мужик, Николай (хороший мужик, добрый), говорит: «Тетя Маша! Дай нам десять бутылочек косорыловки».

И вдруг продавщица говорит: «Хватит! А вчерася приходил председатель, говорит: „сенокос начался. Не давай им больше ничего! И завозить больше ничего не будут, пока сенокос не кончится“».

Николай говорит: «Сенокос сенокосом, а косорыловку-то дай».

Она ему: «Хватит!»

Николай тогда так оформил свою мысль: «Так лучше бы тебе, стерва, председатель сказал: „расстреляй их всех, а то сенокос начался!“»

А она ему: «Уйди, Николай, креста на тебе нет!»

Тут все мужики стали меня подталкивать – скажи, мол, ты городской.

И только я собрался высказать ей свои соображения, она говорит: «А городского вашего видеть не могу! Он вас подбил, это вы через него в землянке жить стали!»