Максим ликовал. Ему казалось, что он уже достиг того, к чему страстно стремился: он будет петь соло и его будут слушать!
В этот день его ждала еще одна радость. После спевки он увидел на дворе знакомую высоченную фигуру.
Мокий! Конечно, это он!
Максим кинулся к другу.
— А, монах в синих штанах, здравствуй! — приветствовал его Мокий и протянул Максиму сверток.
— Это тебе, от меня!
Максим стал отказываться, но Мокий насильно заставил его взять сверток.
День был знойный, и Максим повел товарища к пруду, где было прохладней. Скинув пиджак, Максим бросил его под тенистый клен.
— Садись! — предложил он Мокию. Но тот уже растянулся рядом на траве, закинув за голову руки.
— Теперь рассказывай, — распорядился он, — вижу, что не терпится.
Максим начал восторженно рассказывать о регенте. Упомянул о злоключениях с Орефием. Потом поделился своей радостью: будет петь соло и все его услышат!
— Ага, значит, и тебя жажда славы сжигает! — громко прокричал Мокий.
— Да что ты, — замахал на него руками Максим. — Да я разве из-за того!.. Ты лучше о себе расскажи, у тебя новостей-то, наверно, больше!
Мокий только этого и ждал.
— В хоре я теперь первый солист, понимаешь? Солист Воскресенского хора! Деньжищ зарабатываю уйму и на сундуке уже не валяюсь, — Мокий приосанился и с торжеством посмотрел на Максима.
— Что же ты с деньгами делаешь? Копишь?
— Не! Деньги — они проходят, как вода между перстами. Друзьям одалживаю. На себя же только и траты, что на сласти, халву ореховую обожаю…
— Одежонку-то новую справил? — поглядывая на его старое, узкое пальтишко и на заплатанные ботинки, спросил Максим.
— Одежонку? — переспросил Мокий. — Меня и в этой хламиде народ обожает. Как соло поведу, так все точно неживые стоят, шевельнуться боятся.
Максиму не нравится, что друг вечно заносится, но хвастовство у Мокия не обидное и походит на истину. Ведь Максим на себе испытал все невыразимое обаяние его голоса.
— Хочу я тебя попросить, — подсаживаясь поближе, переменил разговор Максим. — Достань мне песню, которую Иван Сусанин в лесу поет.
— А, вот в чем дело! — протянул Мокий. — Значит, опера у тебя из башки не вылезает. Только, мил человек, коли оперой интересуешься, так знать надо, что там артисты поют не песни, а арии, ар-и-и-и!
День приятели провели вместе. В монастыре Мокий всем понравился, особенно Фаддею.
— На-кысь, какой высокий да ладный, — говорил он. — А веселый! Голосом-то трещит, что твоя малиновка!
Разучивание «Литургии» и «Всенощной», написанных Чайковским, всецело поглотило Максима. Спевка уже заканчивалась, а в его ушах, в нем самом еще продолжали звучать прекрасные мелодии. Он задумался, кого бы расспросить о Чайковском и Глинке, музыка которых на всю жизнь покорила его сердце. После спевки он подошел к регенту, но растерялся.
— Ты что то хочешь спросить у меня? — произнес тот.
— Я… хотел… узнать про Чайковского.
— На-кысь, о чем вздумал спрашивать! — ахнул Фаддей. Мелентий перевел на него взгляд своих огромных скорбных глаз — Фаддей смутился и замолчал.
— Это хорошо, — переводя взгляд на Максима, сказал регент. — Хорошо, что ты интересуешься автором музыки, которая, видимо, тебе очень понравилась.
То, что Максим услышал о Чайковском, не умещалось в голове. Столько написать музыки, столько опер! Вот хорошо бы сесть и прослушать все, все, что сочинил этот необыкновенный человек!
Через несколько дней, утром, когда Орефий и Фаддей спали, нежданно появился Мокий. Молча, с торжествующим видом он вытащил из кармана вчетверо сложенный листок нотной бумаги.
— Она? — только и смог вымолвить Максим.
— Она! «Прощальная заря», — и, указав глазами на спящих певчих, Мокий приложил палец к губам.
— Уйдем куда-нибудь подальше, к пруду, что ли.
Приятели вышли, тихонько прикрыв дверь. Сбросив одеяло, точно кошка, крадучись, кинулся за ними Орефий. Вот они свернули к пруду и скрылись за горкой.
Максиму не терпелось. Добежав до большого раскидистого дерева, он сейчас же развернул ноты и, смущенно глядя на Мокия, спросил:
— Можно, я попробую пропеть?
— Пробуй, коли выйдет.
Максим запел: «Чуют правду…».
«Я тебе покажу, как недозволенные песни распевать», — злобно подумал Орефий. Через несколько минут он был в келье регента.
— Максим и Мокий около пруда поют светские недозволенные песни, против царя!
Лицо регента оставалось бесстрастным.
— Позови сюда Максима, — подумав, сказал он.
— Нет! Нет! Только не я. Не хочу, чтобы он узнал… у него такая сила, он убьет меня…
— Ничего, позови его! — и, глядя вслед Орефию, подумал: «Шкодлив, как кошка, труслив, как заяц!».
«Преступников» Орефий повстречал по дороге к монастырю.
— Ты куда, фискал, бежишь? — крикнул Мокий.
— А вы разве не видали отца регента, он вас ищет… И мне наказывал, если встречу вас, к нему послать, он у себя…
— Мне, меня, вас, — передразнил Мокий и сказал Максиму:
— Видно, ты ему понадобился, сходи.
Максим ушел.
— Постой! Постой! — схватил Мокий за руку собравшегося улизнуть Орефия.
— Как же ты говорил, что отца регента по дороге встретил, а сейчас выходит, что он у себя в келье сидит и нас дожидается?
Орефий вырвался и пустился наутек.
