— Держи его, держи! — кричал вслед Мокий.
Максим вернулся скоро.
— Ну, что? — спросил Мокий, глядя на спокойное, немного побледневшее лицо своего товарища.
— Да ничего! — усаживаясь на скамейку, отвечал Максим. — Видишь ли, Орефий сообщил регенту, что мы поем недозволенные песни, да еще будто против царя. Ну, я, конечно, показал, какие это песни. Мелентий меня выругал, что из головы светское выбросить не могу. Ты, говорит, уже взрослый и должен уметь управлять своими желаниями.
— Может, и насчет курсов теперь хлопотать не захочет, — забеспокоился практичный Мокий.
— Нет, наоборот! Надо, говорит, скорее хлопотать… Наказывал Орефия не трогать, говорит: «Будь выше этого»… Я обещал, только для вида, конечно. Когда-нибудь, с глазу на глаз, я ему покажу «недозволенные песни», он у меня под них попляшет!
Фаддей каждый день куда-то исчезал. Максима взяло любопытство, и он спросил его об этом.
— На-кысь, чего выдумал! Никуда я не исчезаю, леший я, что ли?
— Ты у меня спроси, — вмешался Орефий, — куда этот пентюх ходит. На колокольне пропадает, у звонаря. Видел, небось, такой маленький, на козявку похожий. Калинкием звать. Правда, звонарь первый на всю губернию. В престольный праздник его даже к «Воскресению» возили звонить.
После того разговора Максим стал прислушиваться к колокольному звону и удивлялся: как можно было раньше не услышать такой красоты! Колокола словно пели человеческими голосами, то низкими, то высокими, то сливались в один аккорд.
— Возьми меня с собой, — попросил он Фаддея.
— Зачем? — спросил тот настороженно.
— Хочу видеть мастера, научившего колокола петь…
Фаддей рассказал Максиму, что раньше Калинкий жил в деревне, но хозяйством почти не занимался, а целые дни играл на балалайке и гармонике. За пристрастие к музыке его называли «тронутым». Но он не обижался, потому что знал: ему дано слышать и понимать то, что для других недоступно.
Однажды летом, когда все были в поле на работе, в деревне случился пожар. День был ветреный, и вся деревня сгорела дотла. Калинкий, как был в одной рубахе и портках, так и пришел в монастырь, где сразу же приохотился к колоколам.
На колокольню они поднялись в самый разгар службы. Колокола гудели, что-то выговаривая. Между ними метался щупленький человечек. Ветер раздувал на его затылке гривку волос, фигура выглядела смешно, налицо было строгое и одухотворенное. Максиму вспомнились слова Ивана Куприяновича: «Всякий пляшет, да не как скоморох».
Колокола стали звучать тише и, наконец, совсем умолкли. Калинкий бессильно опустился на кирпичи, сложенные в углу колокольни. Взгляд его остановился на Максиме.
— Давно собираюсь тебя повидать, очень твоим голосом заинтересован, — сказал Калинкий.
Калинкия интересовали его нижние ноты.
— Уж ты мне потяни вот эту ноту, — просил он, стараясь изобразить своим голоском нечто напоминающее нижнее «соль».
Максим поделился с Калинкием мечтой о музыкальной школе. Тот со вздохом сказал:
— И не думай об этом! Старайся лучше выйти в дьяконы, с твоим голосом цены тебе не будет! — и предупредил: — Держись подальше от монастырской братии, а то они всему научат: и водку пить, и курить, а это для голоса одна гибель!
Максим зачастил в гости на колокольню.
Максим стал замечать, что Фаддей иногда ходит с заплаканными глазами. Толстые, улыбчивые губы — и те погрустнели, сложенные в печальную, недоуменную гримасу.
— Чего это у тебя глаза на болото переехали?
Фаддей дернул острым, худым плечом и ничего не ответил. Но Максим был настойчив.
— Дядя Калинкий, ты не знаешь, отчего Фаддей заплаканный ходит? Может быть, его кто-нибудь обижает?
— Книгу мы читаем, он над ней и плачет. Только, я смотрю, не слезами обливаться надо, а сердцем крепчать от таких книг!
— А что это за книга такая?
— Максима Горького, «В людях».
— Дай и мне почитать.
— Закончим, тогда дам. Только не потеряй. Вот и сейчас читать будем!
Максим остался послушать.
Когда пришел Фаддей, Калинкий начал читать вслух. Потрескивала свеча. Голос Калинкия звучал особенно трогательно. Максим присел на полу у двери. То, что читал Калинкий, было хорошо знакомо Максиму.
Заполучив, наконец, книгу, он просидел над ней две ночи подряд.
«Вот бы увидать этого человека — Горького! Ведь и зовут его тоже Максим. Спросить… Нет, не спросить, а сказать, как он книгой душу растревожил…».
Максиму хотелось, чтобы эта книга всегда лежала в его сундучке, чтобы в любое время он мог открыть ее и снова прочесть.
«Куплю, — решил он. — А башмаки можно и в следующем месяце справить».
Но в магазине книжки не оказалось.
— Не желаете ли взамен что-нибудь из произведений графа Салиаса? — предложил услужливый продавец.
Максим, круто повернувшись, направился к двери. Калинкий подарил ему заветную книгу:
— Я постарше, а тебе она на всю жизнь наукой будет, бери!
