Из репродуктора, включенного во внутреннюю радиосеть театра, послышалось:
— Максим Дормидонтович, вы у себя? Желаем вам удачи!
— Это рабочие сцены, — зафиксировал гример.
Потом таким же образом пожелали удачи электроосветители, артисты миманса и хора.
В комнату, заглянул режиссер. Он окинул Михайлова взглядом и молча пожал ему руку. Зашли Ваня — Златогорова, Сабинин — Ханаев и дочь Антонида — Барсова. Все по русскому обычаю расцеловали Максима Дормидонтовича и пожелали «ни пуха ни пера!»
Последним заглянул дирижер С. А. Самосуд и также высказал свои напутственные пожелания.
Необыкновенной простотой веяло от всей фигуры Михайлова с первого момента его появления на сцене. Простотой и сердечностью были согреты отношения Сусанина с родными, с односельчанами. Трудные, тяжелые мысли о положении Отчизны («Нивы затоптаны, села разгромлены, Русь в слезах…») Михайлов-Сусанин передавал без всякой аффектации, убедительно и правдиво раскрывая стремление героя помочь Родине. Это придавало Сусанину строгую собранность. О его глубоком чувстве к дочери слушатель догадывался скорее по отношению к нему Антониды, а не наоборот.
Только Михайлову свойственна та особая теплота, которую он буквально излучает из себя в финале первого акта.
Зал насторожился с самого начала драмы. Михайлов покорил его простотой и жизненной правдой. Зрители сразу полюбили Сусанина, еще и не совершившего подвига.
Дальше по ходу действия Михайлов находит новые краски для своего героя. Грусть и беспокойство за судьбы Родины уступают место уверенности в силе русского народа и в конечном успехе его сопротивления врагу. Сусанин воочию убедился в резкой перемене общей обстановки:
говорит Сусанин-Михайлов сыну Ване, и в его голосе такая жизнеутверждающая сила, что не верить ему нельзя! В этом акте Михайлов-Сусанин исчерпывающе проявляет себя как любящий отец, как искренний друг своих детей.
Вдумчиво, осторожно руководит он проявлением патриотических чувств Вани, каждой интонацией подчеркивая не превосходство старшего, а опытность друга, умно направляет его порыв на преодоление трудностей («Никогда не отступай!»), На верность клятве («Никогда не изменяй»).
С появлением в доме поляков Сусанин-Михайлов внутренне преображается, внешне оставаясь тем же. Подчеркнуто простовато звучит его приглашение незваных гостей на семейный праздник:
Зрители понимают, что в этом приглашении заложен иносказательный смысл, но затем, чтобы выиграть время, Сусанин-Михайлов прикидывается болтливым простачком.
Грубость и кажущееся превосходство поляков неожиданно наталкиваются на огромное противодействие Сусанина:
Попытка шляхтичей запугать его встречает резкий отпор: обнажив грудь, Сусанин отвечает:
Минутное замешательство врагов дает возможность разобраться в обстановке и принять решение. Все это Михайлов проводит спокойно, без суетливости. Так же убедительно и просто проводит он и следующую сцену:
притворно соглашается он. Мобилизуя все мастерство, умно и тонко ведет себя Михайлов-Сусанин с врагами. Он как бы взвешивает каждое слово и, завоевав доверие врагов, ломает их планы.
Искренность и простота, присущие Михайлову, особенно ярко выражаются в сцене прощания с дочерью:
Эта сцена еще больше усиливает связь артиста со зрительным залом. После слов «велят идти, повиноваться надо» Максим Дормидонтович целиком отрешился от окружающего и почти не смотрел на дирижера. Мелькавшие перед глазами «паны», казалось, были не артистами хора, а врагами, посягнувшими на его Родину.
Это состояние длилось и по окончании действия. На шумные аплодисменты зрителей он выходил почти машинально, продолжая внутренне торопиться туда, на занесенную снегом дорогу, чтобы отвести врагов прочь от Москвы…
Слушая музыку первой картины четвертого акта, он продолжал находиться в том же состоянии напряженности и ожидания.
«Им Москвы не видать, им Руси не топтать», — доносились до него заключительные слова хора посадских людей.
После быстрой смены декораций — вторая картина четвертого акта.
Лес… непроходимая глушь… снег…
