Из глубокой тьмы сцены выходит Сусанин, и хотя он внешне медлителен и спокоен, зритель с волнением следит за каждым его движением. В напряженной тишине артист начинает арию:
«Чуют правду!.. Ты, заря, скорее заблести, скорее возвести спасенья час для Руси…»
После этой проникновенной фразы и зритель, и сам исполнитель забыли про разделявшую их рампу и слились в едином чувстве великого героизма простого русского человека.
Преисполненный чувств, артист упал на колени.
Когда он окончил арию и медленно склонил голову на посох, какое-то мгновение царила тишина, потом зал разразился бурей оваций. Пауза затянулась слишком долго, и дирижер, понимая, как важно сейчас актеру не рассеяться, не потерять той линии образа, которую он так правильно почувствовал и передавал, взмахнул палочкой, и оркестр пошел дальше, на речитатив и финал.
На словах «прощайте, дети, прощайте!» зал замер.
Сколько было в них силы и скорби!
Дальше уже каждая фраза сопровождалась аплодисментами.
Спектакль «Иван Сусанин» передавался по радио, поэтому неудивительно, что утром Максима Дормидонтовича разбудил продолжительный телефонный звонок: в трубке он услышал знакомый голос Короткова, председателя Кольцовского колхоза. Сергей Ксенофонтович поздравил Михайлова с большим успехом и сообщил, что его слушала вся деревня.
Это был последний, завершающий аккорд песни радости, которая не смолкая звучала в душе Михайлова с окончания спектакля.
— Выиграл ты соревнование, — весело заключил свои поздравления Коротков.
— Нет! Мне еще далеко до вас! Но я доволен, что не уронил достоинства перед своими земляками!
Михайлова как певца и как исполнителя роли Сусанина высоко оценил С. А. Самосуд. Он считал его редким явлением на оперной сцене, а шутя называл «скифом».
— Голос редчайший, поет, как орга́н; патриотичность у него, видимо, в крови. Порой мне кажется, что Михайлова привезли на сцену Сусаниным.
На вопросы молодых артистов, в чем разница в исполнении роли Сусанина Шаляпиным и Михайловым, отвечал:
— В характере. Шаляпин — более европейский Сусанин, оперный, Шаляпин делал русского мужика; а Михайлов растворяется в образе Сусанина, его сила — в неподдельной народной простоте…
Преодолев основные трудности оперного искусства, Максим Дормидонтович уже не мог ограничить свою деятельность только участием в спектаклях.
И хотя в театре Михайлов был одним из наиболее загруженных актеров, он стал душой шефской работы в частях Советской Армии, на заводах, в колхозах.
Его постоянно выдвигали в жюри всевозможных музыкальных конкурсов и смотров.
Впервые оказавшись членом жюри конкурса вокалистов, Максим Дормидонтович волновался больше, чем сами участники конкурса: «Ведь так легко ошибиться, за большим волнением молодого исполнителя не услышать его настоящего голоса, не разглядеть таланта!»
Невольно вспомнился ему неудачный визит к регенту духовной семинарии… Голодный и испуганный, стоял Максим перед ним и от волнения не мог издать ни звука, а тот ничего не понял и вытолкнул его за дверь. Вспомнился старый музыкант Ошустович, у которого он так нелепо путал арию Сусанина, но все же тот своим необыкновенным чутьем уловил в нем что-то заслуживающее внимания и не выгнал его, а наоборот, столько лет бескорыстно растил его голос…
И вот теперь перед ним такие же «Максимки». Только жизнь у них совсем другая и возможности другие. Максиму Дормидонтовичу каждый раз от всего сердца хочется обласкать их и подбодрить…
Выезжая в различные города с концертами, артист обязательно встречается с молодежью, слушает голоса, дает советы участникам художественной самодеятельности. Но на этом знакомство не обрывается: он аккуратно отвечает на письма, посылает ноты…
Во многих музыкальных учебных заведениях имеются «крестники» Михайлова. Есть среди них и «трудные», на которых педагоги жалуются. С такими Максим Дормидонтович часто беседует, рассказывает им о своей юности, и этого подчас бывает достаточно. Большинство «крестников» радует его своими успехами.
Александра Михайловна давно привыкла к тому, что молодежь слетается к ним, как птенцы в родное гнездо, поет на разные голоса, и эти импровизированные уроки поглощают все свободное время ее мужа.
— Да отдохни ты, — часто просит она.
— От чего отдыхать-то? Пение — это моя жизнь! Кроме того, я обязан помогать молодежи, помнишь, небось, как в их годы мне трудно приходилось…
Однажды после такого разговора, едва только Александра Михайловна ушла в город по своим делам, а Максим Дормидонтович подсел к роялю, из передней послышался робкий звонок — «дзинь…» Будто кто-то обжегся. За входной дверью — сопение, громкий шепот…
«Наверно, соседские ребятишки», — решает артист и открывает дверь.
Четверо юношей и девушка — красные, смущенные. Все молчат. Такие гости Михайлову не в новость. Артист улыбнулся. И в ответ загорелось сразу пять улыбок. Один из юношей, самый высокий, снимает шапку и баском, волнуясь, говорит:
