От толпы, собравшейся на авеню Мариньи, до них доносились крики: «Да здравствует император!», «Не надо отречения!», «Мы не сдадим Париж!» и «Оружия! Оружия!» Крики усилились, когда толпа народа увидела Наполеона. «Вы слышите эти возгласы? – обратился Люсьен к брату. – Одно только слово, и ваши враги отступят. И так по всей Франции. Неужели вы их покинете?» Император остановился, отвечая на приветствия толпы, и затем, повернувшись к брату, спросил: «Кто я, по-твоему? Человек, способный наставить заблудившуюся Палату на путь единения, который единственно может нас всех спасти, или же я сродни тем презренным партийным вождям, кои способны разжечь гражданскую войну? Нет! Никогда! Тогда, в брюмере, мы могли обнажить шпагу ради Франции. Ради ее же блага сегодня мы должны отбросить ее прочь…»[56] Примерно те же слова, так же под не прекращавшиеся крики «Да здравствует император!» Наполеон говорил известному политическому деятелю, писателю и публицисту Бенжамену Констану: «Если бы я только: захотел, то в одно мгновение взбунтовавшаяся Палата была бы рассеяна… Но жизнь одного человека не стоит такой цены. Я не хочу быть королем Жакерии. Я не для того вернулся с острова Эльба, чтобы Париж оказался по колено в крови» [57]. На следующий же день Наполеон подписал свое отречение от престола.
Перед высадкой в Каннах ни заговора, ни даже плана не существовало. Я покинул место ссылки, прочитав парижские газеты. Предприятие сие, которое по прошествии времени кому-то покажется безрассудным, на деле было лишь следствием одного трезвого расчета. Мои ворчуны не были добродетельны, но в них бились неустрашимые сердца.
Речь идет о высадке Наполеона и его эльбской «армии» в заливе Жуан, недалеко от мыса Антиб 1 марта 1815 года, когда император острова Эльба внезапно принял решение покинуть остров, определенный для его местопребывания, и вернуться во Францию. Наполеон принял это решение после разговора с матерью, женщиной умной, твердой и мужественной. «Отправляйтесь, сын мой, и следуйте вашему предназначению. Может быть, вас постигнет неудача, а затем и настигнет смерть. Но вы не можете здесь оставаться, я это вижу со скорбию. Будем надеяться, что Бог, который сохранил вас среди стольких сражений, еще раз сохранит вас».
Всего у Наполеона под ружьем было одна тысяча сто солдат; его сопровождали преданные ему генералы и офицеры, но, отдавая им инструкции, он твердо заявил, что идет не завоевывать Францию, а намерен высадиться на ее берегу, объявить о своих целях и потребовать обратно престол. То, что произошло потом, это триумфальное шествие от залива Жуан до Парижа без единого выстрела, подтвердило самые, казалось, дерзкие предположения, – так велика была его вера в обаяние своего имени, в то, что страна была готова пасть к его ногам без малейших попыток к сопротивлению. Принятию этого решения, основанного на твердом расчете, безусловно, способствовала отличная осведомленность Наполеона о положении во Франции и о всеобщем недовольстве Бурбонами. «Возвращение с острова Эльба, – говорится в “Мемуарах” Наполеона, – было вызвано тем обстоятельством, что незаконной узурпацией было объявлено все совершенное нацией на протяжении последних двадцати пяти лет и то, за чем вся Европа признала законную силу» [58].
Европе брошен вызов: если второстепенные и третьестепенные государства не найдут покровительства у держав господствующих, они погибнут.
От великого до смешного только один шаг, и пусть судит потомство.
Странное искусство – война; я сражался в 60 битвах и уверяю вас, что не научился ничему, чего бы я не знал уже в первой.
Говорят, что великий критик Февье [59] щадит меня меньше, нежели известный натурфилософ [60]. Чем больше он будет поносить мой деспотизм, тем более французы будут почитать меня. Он был посредственнейший из ста двадцати префектов моей Империи. Что же до его Административной переписки, то мне оная неизвестна.
Умозаключения теологические стоят куда больше, нежели умозаключения философские.
Я люблю Ривароля [61], но в большей степени за его эпиграммы, нежели за ум.
Мораль есть искусство гадательное, как и наука о цветах. Но именно она является выражением высшего разума.
Можно извращать и величайшие произведения, придавая им оттенок смешного. Если бы «Энеиду» [62] поручили перевести Скаррону [63], то получился бы шутовской Вергилий.
При ближайшем рассмотрении признанная всеми политическая свобода оказывается выдумкой правителей, предназначенной того ради, чтобы усыпить бдительность управляемых.
Для того чтобы народ обрел истинную свободу, надобно, чтобы управляемые были мудрецами, а управляющие – богами.
Сенат, который я назвал Охранительным, подписал свое отречение от власти вместе со мной.
