Он позвонил дочке и зятю и пригласил их немедленно зайти к нему, чтобы оценить результат его трудов. Даже слыша голос Никасио по телефону, легко было догадаться, как он горд собой. Вам только и останется, что поздравить меня. Хосе Мигель, с самого начала в штыки воспринявший план тестя, наотрез отказался участвовать в этом дурацком спектакле, который обернется для него мучительными переживаниями. Мариахе отнеслась к отцовской причуде более снисходительно, поэтому она, хоть и с тяжелым сердцем, но все-таки пришла, готовясь одобрить все, что бы ни увидела. Знаешь, почти невозможно заметить хоть какую-нибудь разницу, сказала Мариахе, не слишком погрешив против истины, как ей казалось. А Никасио тотчас заявил, что отныне внук будет жить с ним. Отец, ты добился того, чего хотел, но умоляю тебя, оставь нас с Хосе Мигелем в покое и не втравляй в свои фантазии. Старик воспринял слова дочери как удар в сердце. Какие еще фантазии, какой, к черту, спектакль! Погляди, потрогай, пощупай! Тут все такое же настоящее, как ты или я.
Мы далеко не сразу узнали, что мой отец взял в привычку каждый четверг – а иногда и в другие дни недели – ходить на кладбище к колумбарию, где захоронен прах погибших в школе детей. И узнали по чистой случайности. Один местный житель, лучше нас информированный обо всем происходящем в Ортуэлье, рассказал об этом Хосе Мигелю. И тот решил, что подтвердились его худшие подозрения: гибель Нуко самым плачевным образом повлияла на голову тестя, точнее определить суть проблемы мой муж, по его же словам, не мог, поскольку не был психиатром. И мы с Хосе Мигелем часто по этому поводу спорили. Я не видела ничего ненормального в том, что убитый горем старик придумывает некую замену привычному общению с Нуко, хотя и слишком увлекается своими фантазиями, да, слишком глубоко в них погружается, но на самом деле вполне адекватно все понимает, и нельзя путать его попытку так или иначе смягчить нестерпимую душевную боль с полной утратой рассудка. После того как мы потеряли нашего мальчика, Никасио часто и по любому поводу стал выходить из себя и вечно искал одиночества, но во всем прочем оставался вполне здравомыслящим человеком, уж вы мне поверьте.
Понимаете, дед и внук составляли неразлучную пару. И я бы затруднилась сказать, кто кого в этой паре любил больше, но они обожали друг друга, это точно. Каждый божий день много времени проводили вместе – играли или гуляли, что было для меня, надо заметить, большой подмогой, так как давало возможность спокойно заниматься домашними делами или просто передохнуть. Достаточно сказать, что вид Никасио, который идет по улице с коляской, а позднее – ведет ребенка за руку, стал привычной картиной для нашего города…
Несчастье в школе затронуло столько местных семей, что если кто-то начинал слишком откровенно делиться с другими своими переживаниями, это воспринималось как бестактность, словно человек ставил свою беду выше той, что выпала на долю остальных, и хотел как-то себя выделить. Во всяком случае, я это воспринимала именно так. Только на одной нашей улице погибли четверо детей того же возраста, что и Нуко. И насколько я знала, убитые горем родственники держали свою личную беду за закрытыми дверями. Представляю, сколько слез они там пролили, скрывшись от чужих глаз! Само собой разумеется, родичи, знакомые и соседи выражали нам свое сочувствие, но говорили при этом всегда очень тихо, стараясь не смотреть в глаза, и всегда немногословно. Были среди близких нам людей и такие, кто в первые дни после ужасной катастрофы (простите, что я иногда пользуюсь расхожими газетными штампами) не решался встретиться с нами – они посылали соболезнования по почте или просто опускали письмо в наш почтовый ящик, когда рядом никого не было, так что на конверте не имелось ни штемпеля, ни адреса отправителя. Но мы на них не обижались. Думаю, и сами в подобных обстоятельствах вели бы себя точно так же.
На улицах и площадях, в барах и магазинах про взрыв не говорили. А если кто и решался что-нибудь спросить, ему отвечали невпопад или уклончиво, и никто, насколько мне известно, не позволял себе просто так болтать языком о случившемся. Траурное настроение царило повсюду. Оно читалось на лицах и во взглядах, сквозило в шлейфе молчания, тянувшемся за каждым жителем города. По тому, как человек с тобой здоровался, как качал головой, ты сразу угадывал, что и его тоже хоть каким-то боком, но коснулась эта трагедия. Я знала, что некоторые люди, потерявшие ребенка, или даже двух, отказывались вставать с постели и ни с кем не хотели разговаривать.