Шли дни, и наши попытки становились все более механическими. Можно сказать, что вроде как по обоюдному согласию мы думали исключительно о результате, а не об удовольствии. Гарбинье прочитала в каком-то журнале, что есть позы, при которых мужской орган проникает глубже, и это, по логике вещей, способствует тому, чтобы семя тоже выбрасывалось глубже, и тем самым для сперматозоидов якобы сокращается путь до яйцеклетки. Мне ее советы не показались по-настоящему научными, но, как говорил Хосе Мигель, мы ведь ничего не потеряем, если попробуем. И мы пробовали каждый день, словно речь шла о регулярной гимнастике. Я раздвигала ноги, а он во всю мочь старался. На самом деле, должна добавить, только он один тут главным образом и старался, я же больше была озабочена другим – как бы скрыть горькое чувство вины, которое вызывали во мне его слишком пылкие надежды. Поэтому я, например, запретила ему заранее выбирать имена для будущего ребенка. Почему,
Честно вам признаюсь: у меня была только одна цель – получить передышку в этой нескончаемой сексуальной повинности. Вот почему, едва мы сели ужинать, я вдруг сказала Хосе Мигелю, что у меня появилось подозрение, самое чудесное из всех, на какие мы только могли надеяться. Ты и вправду думаешь, что беременна? Но я попросила его набраться терпения и спокойно ждать, пока можно будет сказать наверняка. В принципе, сейчас есть лишь один признак – довольно долгая задержка месячных. И я сочла уместным объяснить мужу некоторые вещи относительно устройства женского организма, однако слишком углубляться в детали мне не пришлось – Хосе Мигель так возликовал, что почти не слушал меня. Начиная с того вечера я стала подпитывать его надежды, лишь бы хоть на какое-то время избавиться от постельной суеты. Ладно, потом, когда сочту момент подходящим, сообщу, что месячные у меня начались опять. Однако, хорошенько все обдумав, я план действий изменила. Да, полностью изменила этот свой первоначальный план. Уже несколько дней спустя я сообщила ему, что сходила к врачу и там беременность мне подтвердили. А вот Гарбинье назвала мое поведение жестоким и осудила меня. Ведь рано или поздно, сказала она, Хосе Мигель узнает правду, и для него это будет страшным ударом. Да, только вот удара ему не избежать в любом случае. А я больше не желаю тратить время и силы на то, что на самом деле для нас недостижимо. Откуда тебе известно, что недостижимо? Значит, известно. И моя подруга, будучи человеком не только деликатным, но еще и умным, от дальнейших расспросов воздержалась.
На следующий день после операции Никасио выглядел очень вялым и немного грустным, и у него просто не хватало сил на ворчание или споры, когда что-то шло вразрез с его желанием или привычками. Но как только ему позволили сесть на стул рядом с кроватью, он сразу приободрился, избавившись от страха, что больше никогда не сможет обходиться без посторонней помощи. Мало того, теперь он встречал шутками каждого, кто оказывался рядом. Санитаркам сообщил, что вовсе не относится к числу тех неповоротливых стариков, которые то и дело падают на ровном месте, нет, с ним случилось совсем другое: когда они были дома вдвоем с внуком, тот подставил ему ножку. Да что вы говорите, неужели у вас такой злой внук? Да нет, он вовсе не злой, просто любит поозорничать. И когда одна из приставленных к нему санитарок решила ему подыграть и попросила познакомить с этим маленьким чертенком, если он придет навестить деда, Никасио ответил, строго подняв брови, что никогда не расстается с ним, и, коль скоро ей хочется мальчика увидеть, пусть нагнется пониже, потому что тот и сейчас здесь, просто спрятался под кроватью. Санитарка сделала вид, будто заглядывает туда. Да, вы правду говорите, мальчик и на самом деле там, только выглядит, честно скажу, очень послушным. Ой-ой-ой, не слишком-то ему верьте. Знаете, сеньор Никасио, как мне кажется, вы его очень сильно любите. Очень сильно, говорите? Да сильнее просто не бывает.