Не изменял он только своей привычке приближать лицо к стеклу ниши и шепотом сообщать внуку новости или откровенничать с ним. В прошлое воскресенье погода была хорошая, вот я и решил сводить тебя на смотровую площадку Ла-Рейнета, а потом мы потихоньку двинулись к Ла-Арболеде. До чего же чудесные виды оттуда открываются! Поселки вдалеке, снег на горных вершинах, устье реки… Красотища! Как ты понимаешь, поднялись мы туда на фуникулере. Ясно, что с моими ногами на такую верхотуру не забраться.
В следующий раз он поспешил сообщить: «Атлетик» в минувшее воскресенье обыграл «Расинг» в Сантандере. По моему прогнозу, Нуко, в этом году мы станем чемпионами, и я обязательно навещу тебя – даже если придется наглотаться таблеток, – чтобы мы с тобой вместе это отпраздновали. Ну, может, возьму такси, если буду при деньгах.
А еще он рассказал внуку следующее: твоя мать, бедняжка, которую я страшно жалею, и с каждым днем жалею все больше, наконец-то выкинула дурь из головы и согласилась переехать ко мне. Так что мы с ней будем жить вместе. Позавчера люди с фирмы перевезли ко мне ее мебель. Теперь я смогу хоть немного за ней присмотреть, а то, сдается мне, после того как твой несчастный
В комнате царит полумрак. Сквозь щели в жалюзи проникают узкие полосы света. Этого скудного света хватает, чтобы отец и дочь видели лица друг друга. Посреди комнаты стоят два стула, один всегда принадлежал Никасио, другой только что принесла с кухни и поставила для себя рядом с ним Мариахе. Скажи, а ты всегда подолгу сидишь здесь один за закрытой дверью? Бывает и подолгу. А почему?
Никасио объясняет: когда его окружают игрушки Нуко и мебель Нуко, он физически ощущает его присутствие, его близость, чего не получается на кладбище, вернее, там это получается как-то иначе. К тому же, стоя у колумбария, он редко бывает всем доволен. Его раздражают капризы погоды. Если не идет дождь, то палит солнце. Если нет ветра, то можно задохнуться от жары или промерзнуть до костей. Его бесит, что колумбарий так быстро приходит в упадок. И из-за этого он часто ворчит, обвиняя мэрию и местных чиновников в халатном отношении к своим обязанностям – они вроде как уже позабыли о том, что произошло в школе. Наших ангелочков словно рассовали по ящикам огромного комода, и они внимательно слушают все, что дед рассказывает своему Нуко. Зато дома ему никто не мешает, он может свободно говорить о чем угодно, не надо понижать голос или переходить на шепот, даже когда он поет детские песенки. Да, но ведь… Ну, разумеется, а ты как думала? Здесь можно увидеть (он не говорит «представить» или «вообразить»), как мальчик играет или спит в своей кроватке. Дед и внук привольно чувствуют себя вместе, наедине. Никто за ними не подглядывает, никто на них не смотрит. Иногда я могу его и поругать, не думай. Если он плохо себя ведет. Правда, Никасио тотчас добродушно добавляет: но наш Нуко такой славный ребенок, что его и ругать-то почти не за что.
Мариахе уже давно привыкла подыгрывать отцу. У каждого из нас, думает она, в этой жизни имеются свои фантазии. Ей, разумеется, известно, что по городу ходят разговоры о том, что Никасио якобы совсем помешался. Соседи из того дома, где она до недавнего времени жила, даже выражали ей по этому поводу свое сочувствие, говорили, будто им страшно жалко ее отца. Но люди гораздо больше выдумывают, чем знают на самом деле. И Мариахе уверена, что с головой у Никасио полный порядок. Да, конечно, он не из камня сделан. Он много страдал, и временами ему трудно справляться с таким горем. Но две вещи не вызывают у нее никакого сомнения. Во-первых, ее отец сохраняет здравый рассудок. Во-вторых, именно для того, чтобы сохранить этот рассудок, он вполне сознательно отрицает смерть внука, то есть никаких заблуждений на сей счет у него нет. И Мариахе находит, что это хорошо.
Знаешь, дочка, людям у нас в Ортуэлье кажется, что пора надеть на меня смирительную рубаху и отправить в дурдом. Ты тоже так считаешь? Я? Как тебе могло прийти такое в голову? Но старика волнует еще и другое: теперь, когда мы будем жить вместе, я очень надеюсь, что ты не станешь возражать против моих прежних привычек и особого рода отношений с внуком, ведь я иначе вести себя не умею и не желаю уметь. Согласна? Отец, дорогой, пусть твоя жизнь остается такой, какой была до сих пор, только хочу попросить тебя об одном одолжении. О каком еще одолжении? Почаще мойся. Зачем? От тебя пахнет. Ну вот, ты уже начинаешь командовать, совсем как твоя мать.