– Как мило, – произносит женщина саркастически. Она смотрит на стеклянную защитную дверь между фойе здания и обширными недрами редакции, откуда я могу почти ощутить запах чернил на пальцах выпускающих редакторов, и сигарет в пепельницах спортивных обозревателей, и шотландского виски в стаканах политических журналистов; и я слышу звук пишущих машинок, и почти вижу буквы статей, набираемых этими мужчинами и женщинами, которые не знают, как прикоснуться к слову, потому что у них отсутствует чувство осязания, у них есть лишь чувство обоняния, чувство нюха на сенсацию. – Но боюсь, что через эту дверь вас не пропустит охрана.
– Как же мне попасть за эту дверь?
– Терпение и время, – говорит женщина.
– Но я не могу ждать.
– Вот как? – смеется женщина. – Сколько тебе, парень? Шестнадцать, семнадцать?
– Мне почти семнадцать.
– Старожил, стало быть, – говорит она. – Ты все еще в школе?
– Да, но моя душа получила высшее образование много лет назад.
Я наклоняюсь к женщине поближе над длинной стойкой, за которой она стоит.
– Послушайте, говоря по правде, у меня есть для него история, – сообщаю я. – И как только он услышит эту историю, то поймет, чем я отличаюсь от всех остальных, – и захочет дать мне шанс.
Женщина с оранжевыми серьгами-обручами закатывает глаза и улыбается, постукивая ручкой по своему журналу.
– Как тебя зовут, парень?
– Илай Белл.
– Значит так, Илай Белл, сегодня ты не пройдешь внутрь, – произносит женщина. Она смотрит на улицу через стеклянную входную дверь и наклоняется над стойкой, чтобы шепнуть мне: – Но я не могу помешать тебе сидеть за той живой изгородью сегодня около восьми часов вечера.
– А что случится в восемь вечера? – спрашиваю я.
– Господи, приятель, да ты и впрямь особенный, – говорит она, покачивая головой. – Это время, когда босс пойдет домой, простофиля!
– Ааааааа! Точно! – шепчу я. – Спасибо! Еще один вопрос – как босс выглядит?
Она не сводит с меня глаз.
– Видишь те три фотографии серьезных и угрюмых мужчин на стене за моим левым плечом?
– Ага.
– Он – парень в середине.
Брайан Робертсон выходит из здания в 21.16. Он выглядит старше, чем на фото над стойкой в фойе. Его волосы седеют с боков мощного черепа, и эта седина поднимается к редким пепельно-светлым завиткам на макушке. Очки для чтения болтаются на шнурке вокруг шеи. Поверх белой деловой рубашки – темно-синий шерстяной жилет. В правой руке у него коричневый кожаный портфель, три толстые газеты подоткнуты под левую руку. В его лице – жесткость и твердость. Он выглядит как один из старых игроков регби начала 1900-х годов, которых я видел в нескольких папашиных книгах по истории австралийского регби, – лицо из тех дней, когда мужчины перемежали товарищеские футбольные матчи с боями на Западном фронте. Он делает три небольших шага от входа в здание, и я появляюсь из-за темнеющей изгороди, где я сидел и бродил вокруг последние шесть часов, как назойливый поклонник.
– Мистер Робертсон?
Он останавливается.
– Да.
– Простите, что беспокою вас, но я хотел бы вам представиться.
Он меряет меня взглядом.
– И давно ты здесь сидишь? – бурчит он.
– Шесть часов, сэр.
– Это было глупо.
Он поворачивается и идет к автостоянке у здания. Я спешу за ним, отставая на два шага.
– Я читаю вашу газету с восьми лет! – сообщаю я.
– С прошлого года, что ли? – откликается он, глядя прямо перед собой.
– Ха! – смеюсь я, забегая сбоку, чтобы поймать его взгляд. – Это смешно. Ммм, я хотел узнать, можете ли вы…
– Откуда у тебя этот галстук? – спрашивает он, по-прежнему глядя вперед.
Он смотрел на меня, возможно, полсекунды, и он разглядел детали моего галстука. Этот парень видит детали. Журналисты замечают подробности.
– Мой отец купил его в обществе Святого Винни.
Он кивает.
– Ты когда-нибудь слышал о «Резне на Нарела-стрит»? – спрашивает он.
Я отрицательно качаю головой. Он тяжело шагает, рассказывая свою историю.
– Кэннон Хилл, восточный Брисбен, 1957 год. Парень по имени Мариан Майка, польский иммигрант, тридцати пяти лет, убивает свою жену и свою пятилетнюю дочь ножом и молотком. Поджигает свой дом, а затем идет к дому напротив. Убивает в этом доме мать с двумя дочерьми. Затем он начинает складывать трупы в кучу, чтобы поджечь их все разом, и тут маленькая соседка – десятилетняя девочка по имени Линетт Каргер – стучит в дверь. Она зашла за своими подружками, чтобы идти вместе в школу, как она делала каждый день. И Майка убивает ее тоже, добавляет ее тело в кучу и поджигает. А затем он убивает себя, и прибывшие полицейские видят шоу ужасов.
– Господи! – ахаю я.
– Я пришел в тот дом тем утром, чтобы сделать репортаж, – говорит он. – Я видел все это жуткое месиво на расстоянии вытянутой руки.
– Вы сделали? Репортаж?
– Ага, – говорит он, тяжело ступая. – И все равно я не видел ничего более ужасного, чем тот галстук, который ты носишь.
– На нем все буквы алфавита, – сообщаю я. – Я надеялся, что это вас тронет из-за вашей любви к словам.
