– Это милый маленький промежуточный вопрос, Илай, – улыбается она. – Даже не знаю. Вероятно, просто спрашиваю себя – «Зачем?». Зачем я здесь, а она нет? Почему ее здесь нет, когда все эти насильники и убийцы, воры и мошенники, о которых я пишу каждый день, продолжают жить и дышать в добром здравии?
Она трясет головой, стремясь прогнать свои мысли.
– Давай, – говорит она, – придумывай три слова для истории жизни Илая Белла!
Мальчик Видит Будущее. Мальчик Видит Ее. Мальчик Копает Глубоко.
– Ничего на ум не идет, – произношу я.
Ее глаза прищуриваются, прощупывая меня.
– Почему я не верю тебе, Илай Белл? – спрашивает она. – Я бы совсем не удивилась, если на самом деле твоя самая большая проблема в том, что ты думаешь слишком много.
Поезд тормозит. Кэйтлин смотрит в окно. Там никого нет. На всей Земле ни души. Только ночь.
– Следующая остановка моя, – говорит она.
Я киваю. Она изучает мое лицо.
– Это был не твой поезд, верно? – спрашивает она.
Я качаю головой.
– Нет, не мой.
– Так почему же ты в него сел? – спрашивает она.
– Я хотел продолжать разговаривать с вами.
– Ну, надеюсь, беседа для тебя стоила предстоящей долгой поездки домой?
– Стоила, – киваю я. – Хотите знать правду?
– Всегда.
– Я бы прыгнул и на поезд в Перт[56], просто чтобы слышать, как вы говорите тридцать минут.
Кэйтлин улыбается и опускает глаза, покачивая головой.
– Ты ветчина[57], Илай Белл, – говорит она.
– А? Ветчина? Что это означает?
– Ты перешел все границы.
– А это имеет отношение к ветчине?
– Я не уверена, – отвечает она. – Не волнуйся, ты сладкая ветчина.
– Медовая ветчина?
– Да. Что-то вроде того. – Кэйтлин пристально смотрит мне в глаза. Я теряюсь в ее огне. – Откуда ты такой взялся, Илай Белл? – произносит она загадочно, о чем-то размышляя.
– Из Брекен-Риджа.
– Ммммммм… – продолжает она размышлять.
Поезд тормозит.
– Ты хочешь спрыгнуть здесь вместе со мной?
Я качаю головой. Это место прекрасно прямо сейчас. Весь мир прекрасен прямо сейчас.
– Нет, я просто посижу здесь немного.
Кэйтлин кивает, улыбаясь.
– Слушай, я собираюсь еще раз присмотреться к Титусу Брозу.
– Спайс копает глубоко, – замечаю я.
Она поднимает брови и вздыхает.
– Да, Спайс копает глубоко.
Кэйтлин идет к дверям вагона, пока поезд подъезжает к остановке.
– И, кстати, Илай, если ты хочешь писать для газеты – просто начни писать для газеты, – говорит она. – Напиши Брайану рассказ так хорошо, чтобы он сошел с ума, если не получит его!
Я киваю.
– Спасибо.
Я буду вспоминать это посвящение через комок в своей груди. Я буду вспоминать любовь через ломтик дыни. Комок в моей груди как мотор, который заставляет меня двигаться. Кэйтлин выходит из поезда, и мое сердце стучит на первой, второй, третьей, четвертой передаче.
Вперед! Я бросаюсь к дверям вагона и окликаю ее.
– Я знаю свои три слова! – говорю я.
Она останавливается и оборачивается.
– Вот как?
Я киваю. И произношу эти три слова вслух:
– Кэйтлин и Илай.
Двери вагона закрываются, и поезд трогается со станции, но я все еще вижу лицо Кэйтлин через дверные стекла. Она покачивает головой. Она улыбается. Затем перестает улыбаться. Она просто смотрит на меня. Впивается в меня взглядом.
Спайс копает глубоко.
Ибис потерял левую ногу. Он стоит на правой, а черная левая заканчивается на том месте сустава, где когда-то была когтистая лапа, помогающая ему подпрыгивать перед взлетом. Леска отсекла ее, пройдя через ногу. Птица, должно быть, мучилась несколько месяцев, пока леска нарушала кровообращение в ноге. Но теперь она свободна. Хромает, но свободна. Ибис просто отпустил ногу. Он просто носил боль, а затем отпустил ее. Я смотрю из окна гостиной, как он скачет сейчас по переднему двору. Он подпрыгивает в воздух и хлопает своими сильными крыльями, чтобы совершить короткий полет на четыре метра к нашему почтовому ящику, куда ветром принесло пустой пакет из-под чипсов. Птица сует свой длинный черный клюв в пакет и ничего не находит, и мне жаль ее, и я бросаю ей кусок бутерброда с говядиной и маринованными огурцами.
