– Это вы, не так ли? – спрашиваю я. – Тот, с кем я разговаривал, когда Лайл сказал, что я не разговаривал ни с кем, кроме себя.
– Наверно, я, – говорит мужчина.
– Как вы узнали, что я здесь?
– Никак не узнавал, – отвечает он.
– Тогда это чертовская удача, что вы поймали меня, когда я проходил мимо, – замечаю я.
– Не такая уж удача, – говорит он. – Я должен звонить по этому номеру сорок раз в день.
– Какой номер вы набираете?
– Я набираю номер Илая Белла, – отвечает он.
– И какой же это номер?
– 773–8173.
– Это какое-то безумие, – говорю я. – Этот телефон не принимает звонки.
– Кто тебе такое сказал?
– Лайл.
– А это разве не звонок?
– Гхм, да…
– Так что я думаю, он все же принимает звонки, – говорит мужчина. – А теперь скажи мне, где ты сейчас?
– В смысле? Вы о чем?
– На каком этапе своей жизни ты находишься?
– Ну, мне тринадцать лет…
– Да, да, – произносит он нетерпеливо. – Но будь более конкретен. Как далеко до Рождества?
– Чего-чего?
– Ладно, не бери в голову, – говорит он. – Что ты сейчас делаешь и зачем? И пожалуйста, не лги мне, потому что я пойму, если ты солжешь.
– Почему я должен вам что-то отвечать?
– Потому что мне надо сказать тебе кое-что важное о твоей матери, Илай, – отвечает он раздосадованно. – Но сперва нужно, чтобы ты рассказал мне, что недавно произошло с тобой и твоей семьей.
– Лайла забрали некие люди, которые работают на Титуса Броза, – говорю я. – Затем Иван Кроль отрубил мой счастливый палец, и я отключился, а пришел в себя в больнице, и Дрищ сказал мне, что маму забрали в женский корпус тюрьмы Богго-Роуд, а Гуса отвезли в дом моего отца в Брекен-Ридж, и я сбежал из больницы, и сейчас в бегах, как Дрищ в 1940 году, и я пришел сюда, чтобы найти… чтобы найти…
– Наркотики, – продолжает за меня мужчина. – Ты хотел найти тайник Лайла с героином, потому что думал, что мог бы отвезти его Титусу Брозу и обменять наркотики на Лайла, но…
– Он исчез, – говорю я. – Титус добрался до наркотиков раньше меня. Он получил и наркотики, и Лайла. Он получил все.
Я зеваю. Я так устал.
– Я устал! – сообщаю я в телефонную трубку. – Я очень устал. Наверно, мне это снится. Это просто сон.
Мои глаза закрываются от усталости.
– Это не сон, Илай, – произносит мужчина.
– Ну значит, сумасшествие, – говорю я, чувствуя головокружение и смущение. Меня знобит. – Как вы меня нашли?
– Ты взял трубку, Илай.
– Я не понимаю. Я очень устал.
– Ты должен выслушать меня, Илай.
– Ладно, я слушаю, – говорю я.
– Ты действительно слушаешь? – спрашивает мужчина.
– Да, я весь внимание.
Долгая пауза.
– Твоя мама может не пережить Рождество, – произносит мужчина.
– Что? О чем вы?
– Она под надзором, Илай, – говорит он.
– Под каким надзором?
– Под наблюдением, призванным помешать суициду, – поясняет мужчина.
– Кто вы?!
Меня тошнит. Мне нужно поспать. У меня жар.
– Рождество приближается, Илай, – говорит мужчина.
– Вы меня пугаете и мне нужно поспать, – говорю я.
– Рождество приближается, Илай, – повторяет он. – Бубенчики на санях.
– Мне надо прилечь.
– Бубенчики на санях, – твердит мужчина. – Бубенчики на санях!
– Я хочу закрыть глаза.
– Бубенчики на санях, – не унимается мужчина.
Что за рождественскую песню она обычно пела о бубенчиках? О зимней чудесной стране. О бубенчиках на санях, снеге и синей птице. «Ты слушаешь, Илай?»
– Ага, бубенчики на санях, – говорю я мужчине. – А в конце – мертвый синий крапивник.
И я вешаю трубку, и сворачиваюсь калачиком на земляном полу тайной комнаты Лайла, и представляю, что девушка Дрища, Ирен, спит здесь, в этой дыре, со мной. Я ложусь с ней в постель и прижимаюсь сзади всем телом к ее белой фарфоровой коже, и уютно обнимаю рукой ее теплую грудь, и она оборачивается, чтобы поцеловать меня, и у нее лицо Кэйтлин Спайс. Самое прекрасное лицо, которое я когда-либо видел.
Офис местной газеты «Юго-западная звезда» находится на Спайн-стрит в Самнер-Парк – промышленном пригороде по соседству с Даррой, за шоссе Центенари, которое идет на север к центральному деловому району Брисбена, а на запад – в сторону Дарлинг-Даунс. Этот офис – через две двери от Гилбертовского магазина шин, куда Лайл ездил за подержанными покрышками, после мастерской тонировки автомобильных стекол и оптового магазина товаров для животных под названием «Лапушки с лапками». Мы с Августом обычно приезжали на Спайн-стрит на великах, чтобы зайти в магазин армейских излишков неподалеку поглазеть на старые штык-ножи и солдатские фляжки времен войны во Вьетнаме, и пытались уболтать владельца магазина Лернера по прозвищу Бомбер – горячего патриота Австралии с нервным тиком на левом глазу, любящего свою страну и все военное так же сильно, как песни Кена Роджерса, – показать нам еще и настоящую боевую гранату, которую он хранил в сейфе под кассовым аппаратом.
