Солнце старалось зря. Роза где-то носится.
Я нажимаю зеленую кнопку.
– Скажите ей, что я знаю, где сейчас Дрищ Холлидей.
– Прости, что?
– Скажите ей, что я лучший друг Дрища Холлидея. Скажите, что у меня есть для нее история.
Долгая пауза.
– Подожди секунду.
Я ожидаю минуты три, глядя вниз на черных муравьев, снующих туда-сюда и дружно таскающих добычу от раскрошенной булки с наполовину съеденной сосиской, которая лежит на парковке напротив «Лапушек с лапками». Я свяжу муравьиные тропы с Кэйтлин Спайс, и отныне буду ассоциировать полусъеденные сосиски с днем, когда впервые попытался увидеть Кэйтлин. Иногда муравьи, бегущие в разные стороны, сталкиваются головами, и мне интересно, задают ли они друг другу вопросы, советуются ли, получают ли указания или просто извиняются во время этих коротких встреч. Однажды мы с Дрищом наблюдали за целой шеренгой муравьев, марширующих взад-вперед по нашему переднему крыльцу. Дрищ курил на ступеньках, и я спросил его, о чем, по его мнению, эти муравьи говорят, когда встречаются, зачем они всегда прикасаются друг к другу? Он сказал, что у муравьев антенны на головах и они общаются через эти антенны, не разговаривая по-настоящему. Те муравьи показались мне похожими на Августа – они нашли свой собственный способ общения. Они говорили на ощупь. На концах антенн, сказал Дрищ, есть маленькие волоски, и этими волосками муравьи передают запахи, которые говорят другим муравьям, где что находится, где нужно добывать пищу, куда они идут и где были.
«Феромоны пищевой тропы», – сказал Дрищ.
«А что такое феромоны?» – спросил я.
«Это вроде как запах со смыслом, – ответил Дрищ. – Химическая реакция, которая вызывает среди муравьев социальный отклик, и все они получают это общее знание».
«Запахи не могут иметь смысла», – сказал я.
«Несомненно, могут», – возразил Дрищ, потянулся с крыльца и сорвал пучок фиолетовых цветов с лавандового куста, росшего у мамы в саду. Он растер цветы в ладонях и поднес грубо размолотые лепестки к моему носу, и я вдохнул их аромат.
«Что напоминает этот запах?» – спросил Дрищ.
«День матери в школе», – ответил я.
«Так может, он и означает твою маму, – сказал Дрищ. – А возможно, означает этих муравьев, ползающих по ступенькам возле ее лавандового куста. Фруктовый пирог означает Рождество. Мясной пирог – «Редклиффские Дельфины» против «Виннум Мэнли» и воскресный футбол. Соленые орешки к пиву означают, что твой дядя завязал с виски в очередной раз. Мыло «Санлайт» означает карлингфордскую зиму и воспитателя в сиротском приюте, швырнувшего меня в ванну с ледяной водой, чтобы отмыть грязь с моих колен, но она не отмывалась, потому что он заставил меня стоять на коленях в грязи слишком долго, пока я драил ступени приютского крыльца. Очень похожие на вот эти ступеньки, кстати».
Я кивнул.
«Наши тропы, малыш, – сказал Дрищ. – То, куда мы идем. То, где мы были. Просто еще один способ мира говорить с тобой».
Динамик на входной двери «Юго-западной звезды» снова оживает.
– Заходи и рассказывай свою историю, Ромео.
Замок щелкает, и я спешу пронырнуть в дверь прежде, чем он опять закроется. Я вхожу в переднее фойе «Юго-западной звезды». Здесь свежо от кондиционера. На полу серо-синий ковер. Кулер для воды с белыми пластиковыми стаканчиками. Белый стол для регистрации посетителей, за которым сидит невысокая коренастая женщина в накрахмаленной белой рубашке охранника с эполетами на плечах. Она улыбается.
– Посиди здесь, и она скоро выйдет, – говорит женщина, кивая в сторону двухместного диванчика и кресла возле кулера с водой. На ее лице появляется беспокойство.
– Ты в порядке? – спрашивает она.
Я киваю.
– Ты выглядишь не вполне здоровым, – говорит она. – Твое лицо все красное и блестит от пота.
Она смотрит на мою забинтованную руку.
– Кто накладывал тебе эту повязку?
Я опускаю глаза на повязку. Она ослабла, частично сползла, а местами завязана слишком туго, как будто мне оказывал первую помощь слепой пьяница с дрожащими руками.
– Моя мама, – говорю я.
Женщина за столом с сомнением кивает.
– Возьми себе воды, – предлагает она.
Я наполняю пластиковый стаканчик и опустошаю его в два глотка, сжимая в левой руке. Наливаю еще один и выпиваю так же быстро.
– Сколько тебе лет? – интересуется женщина.
– Через пять месяцев будет четырнадцать, – отвечаю я.
Я меняюсь, женщина за столом. Внешне и внутренне. Мои ноги растут, как и прожитые мною годы. У меня уже двадцать с лишним волосков в правой подмышке.
– Стало быть, тебе тринадцать, – говорит она.
Я киваю.
– Твои родители знают, что ты здесь?
Я киваю.
– А ты слегка загулял, так? – спрашивает она.
Я киваю.
Она бросает взгляд на рюкзак, лежащий возле моих ног.
– Ты куда-то собрался? – спрашивает она.
Я киваю.
– Куда ты идешь?
– Ну, я как раз шел сюда. А потом, наверно, пойду куда-нибудь еще. Это зависит от обстоятельств.
– От каких? – спрашивает женщина за столом.
– От Кэйтлин Спайс.
Женщина улыбается, поворачивает голову, и то, на что она смотрит, заставляет меня вскочить с места.
– Ну что ж, давай поговорим, черт побери.
