– Потому что мы не будем рассказывать его историю, – отвечает Кэйтлин.
Сжатые кулаки Раймонда по-прежнему барабанят в стекло.
– Вызывай полицию, Лорейн, – повторяет Кэйтлин.
Лорейн кивает и снимает трубку настольного телефона.
– А почему вы не хотите рассказывать его историю? – спрашиваю я.
– Потому что наша газета вела агитационную кампанию за строительство этой дороги, – говорит она. – Восемьдесят девять процентов наших читателей высказались за улучшение данного участка шоссе.
Раймонд Лири размеренным шагом отходит от стекла на пять метров.
– Твою мать! – говорит Кэйтлин Спайс.
Раймонд Лири бежит к стеклянной стене. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что он взаправду делает это, что все по-настоящему; потому что это так неправильно, настолько выходит за рамки нормы, что кажется невозможным. Но это происходит. Он действительно несется головой вперед к стеклянной стене и бодает ее широким плотным лбом, всеми своими ста пятьюдесятью килограммами живого веса, и этот удар настолько яростен и силен, что Кэйтлин Спайс, Лорейн за столом и я, Илай Белл – одинокий искатель приключений, беглец из больницы, пропавший мальчик – одновременно резко задерживаем дыхание и готовимся к неизбежному разрушению этого опасного стекла; но оно не поддается, оно просто содрогается в раме, и голова Раймонда Лири откидывается назад, как будто он сломал себе шею, и я вижу выражение его глаз; и его глаза говорят, что он сумасшедший, что он теперь животное, что он Бык из созвездия Тельца.
– Да, офис «Юго-западной звезды», Спайн-стрит шестьдесят четыре, Самнер-Парк. Пожалуйста, поскорее, – говорит Лорейн в трубку.
Раймонд покачивается, восстанавливает равновесие, а затем снова отходит, теперь на семь метров; переводит дыхание и опять бросается на стекло. Шмяк! На этот раз его голову отбрасывает назад еще сильнее, а ноги совсем подкашиваются. Завязывай с этим, Раймонд Лири. Прекрати страдать херней. В центре его лба набухает шишка. Она на глазах меняет цвет и форму, напоминая один из наших с Августом старых теннисных мячей, потертых и исцарапанных в бесчисленных играх посреди Сандакан-стрит. Он вновь отступает назад, его ярость нарастает с каждым шагом, плечи вращаются в суставах, кулаки сжаты. Бык твердо собрался сегодня умереть.
Лорейн настойчиво говорит в интерком:
– Это армированное стекло, мистер Лири. Вы не сможете прорваться через него.
Вызов принят. Раймонд Лири в потрепанном песочном костюме и в тоске кидается в атаку на стену из армированного стекла. Он снова преисполнен решимости. Хрясь! Сильный удар. И этот удар сбивает его с ног. Он тяжело приземляется на левое плечо. Изо рта у него течет струйка слюны. Он оглушен и опьянен собственным безумием. Он вскакивает на ноги; его пиджак разорван на левом плече. У него явно кружится голова, и он в замешательстве шатается из стороны в сторону. На секунду он поворачивается спиной к стеклу. И в этот момент я бросаюсь к двери офиса.
– Илай, что ты делаешь? – кричит Кэйтлин Спайс.
Я открываю дверь.
– Илай, стой! Не ходи туда! – предостерегает Кэйтлин. – Илай!
Я выхожу наружу. Я выскальзываю из входной двери и быстро закрываю ее за собой.
Раймонд Лири качается, «поплыв» от последнего удара. Ноги его не держат. Его сносит на три шага в сторону, где он останавливается на месте и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. На лбу у него треснула кожа, а сам лоб черный и распухший; и из трещины струится кровь и стекает по его лицу – по утесу разбитого носа, по холмам дрожащих губ, по равнине широкого подбородка с ямочкой, – заливая накрахмаленную белую рубашку и галстук.
– Перестаньте, – говорю я.
Он смотрит мне в глаза и пытается понять меня, и я думаю, он понимает, потому что он дышит, а это то, что делают люди. Мы дышим. Мы думаем. Но мы иногда и злимся. Мы становимся вот такими печальными и безумными.
– Пожалуйста, прекратите, Раймонд, – говорю я.
И он, продолжая шумно дышать, делает шаг назад. Смущенный этим моментом. Смущенный мальчишкой перед ним. На противоположной стороне улицы, возле ларька с мясными пирогами и чипсами в соусе, несколько мужчин в рабочей одежде молча смотрят на эту сцену.
На улице тихо. Никаких проезжающих машин. Время застыло в это мгновение. Только бык и мальчик.
Я слышу его дыхание. Он выдохся. Он очень устал. Он иссяк. Что-то мелькает в его глазах. Что-то человеческое.
– Они не хотят выслушать меня, – жалуется он.
Он оборачивается к стеклянной стене и видит себя в зеркальном отражении.
– Я могу выслушать вас, – говорю я.
Он потирает правой рукой опухший лоб. Кровь, бегущая из раны, пачкает его пальцы, и он размазывает ее кругами по лбу. Размазывает через все лицо. Оно теперь красного цвета. Он поворачивается ко мне с таким выражением, словно только что пробудился ото сна.
– Ты в порядке, малец? – окликает меня один из рабочих.
