Мальчик глотает Вселенную полностью

– Я не хочу навредить тебе, Илай, – говорит он. – Не хочу навредить нам. Есть вещи, которые я хотел бы сказать, но, если я скажу их, Илай, люди будут этим напуганы.

– Какие вещи?

– Важные вещи. Такие, которых люди не поймут; которые заставят людей неправильно понять меня, если я их скажу. Они неправильно поймут нас обоих, Илай. А потом они заберут меня, и кто-то левый останется присматривать за тобой.

– Я и сам прекрасно могу о себе позаботиться.

Август улыбается. Кивает.

Над нами горит уличный фонарь. Все огни во всех домах по улице выключены, за исключением света в гостиной нашего дома. Август кивком подзывает меня поближе. Я встаю рядом с ним, и мы смотрим в Лунный пруд. Взгляни на это, безмолвно говорит Август.

Он постукивает по пруду рукоятью клюшки, и рябь кругами расходится по воде от центра, и наше отражение – два брата рядом – распадается на тринадцать или четырнадцать фрагментов.

Август пишет в воздухе: Ты и я и ты и я и ты и я и ты и я и…

– Я не понимаю, – говорю я.

Он снова стучит по луже и указывает на рябь.

– Кажется, я теряю рассудок, Гус, – говорю я. – Думаю, я схожу с ума. Мне нужно поспать. У меня такое чувство, будто я во сне, и это его заключительная часть, которая кажется почти явью, перед тем, как я по-настоящему проснусь.

Он кивает.

– Я что, сумасшедший, Гус?

– Ты не сумасшедший, Илай, – отвечает Август. – Но ты – особенный. Неужели ты сам никогда не чувствовал, что особенный?

– Да какой я особенный, – говорю я. – Мне кажется, я просто очень устал.

Мы оба смотрим в Лунный пруд.

– Так ты теперь будешь разговаривать с людьми?

Август пожимает плечами.

– Я все еще раздумываю над этим, – говорит он. – Может, я просто буду разговаривать только с тобой?

– Ну, каждый с чего-то начинал.

– Знаешь, что я понял за все то время, пока держал рот на замке?

– Что?

– Большинство вещей, которые люди говорят, вовсе не нужно говорить.

Он постукивает по Лунному пруду.

– Я размышлял обо всем, что Лайл говорил мне, – произносит Август. – Он много о чем говорил, но думаю, все это вместе взятое не сказало бы больше, чем его обычное простое похлопывание меня по плечу.

– Что Лайл написал тебе за столом?

– Он сказал мне, где наркотики, – отвечает Август.

– И где наркотики?! – спрашиваю я.

– Я не скажу тебе, – отвечает он.

– Почему?!

– Потому что он также велел мне беречь тебя.

– С чего это?

– Потому что Лайл тоже знал, что ты особенный, Илай.

Я рассказываю Августу о своих приключениях. Рассказываю о своих поисках. Рассказываю, как познакомился с Кэйтлин Спайс. Рассказываю, какая она красивая. Как все в ней кажется правильным.

– Мне кажется, что я знал ее всегда, – говорю я. – Но это ведь невозможно, верно?

Август кивает.

– Откуда ты узнал ее имя в тот день? – спрашиваю я. – В день, когда ты сидел на заборе у дома и писал это имя снова и снова? Это одна из тех важных вещей? О которых ты знаешь, но не можешь сказать, потому что так безопасней?

Август пожимает плечами.

– Я просто увидел ее имя в газете, – отвечает он.

Я описываю ему ее лицо. Ее походку. Ее манеру разговаривать.

Я рассказываю ему обо всем. О моем побеге из больницы, о моей встрече с Бэтменом, о возвращении в Дарру, о новом проникновении в тайную комнату и о том, что сказал мне тот человек по телефону насчет мамы.

Мой рассказ прерывается пронзительным воем, доносящимся из гостиной дома номер пять по Ланселот-стрит.

– Это что за херня такая?

– Это папа, – говорит Август.

– Он там помирает, что ли?

– Он поет, – поясняет Август.

– Звучит так, будто он с китом разговаривает.

– Он поет песню маме, – говорит Август.

– Маме?..

– Он делает так каждую вторую ночь. Под первые четыре стакана бормотухи он всячески проклинает ее, ругает последними словами. А под следующие четыре поет ей песни.

Этот странный дрожащий вой вырывается наружу через большое раздвижное окно на фасаде оранжевого кирпичного домика. В этом вое нет слов, только тоска. Безумная вокальная трель, по-пьяному слюнтяйская, невнятная и гортанная, как если бы оперный певец пытался исполнять крещендо, набив рот стеклянными шариками. Серо-голубые всполохи телевизионного экрана отражаются от стен гостиной, видимых в переднее окно.

Я оглядываю дом за секунду.

Все дома на этой улице от Жилищного товарищества, и все они построены одинаково: приземистые обувные коробки с тремя спальнями, двухступенчатым крыльцом слева и бетонным пандусом, ведущим к задней двери. Мой папаша явно не утруждал себя тем, чтобы косить газон перед домом номер пять по Ланселот-стрит. Впрочем, газон за домом он тоже не косил. Но передний газон он все же, наверно, изредка косил, потому что трава здесь мне всего-то по колено, а на заднем – чуть ли не выше головы.

– Это место – дерьмовая дыра, – говорю я.

Август кивает.

– Нам надо навестить маму, Гус, – продолжаю я. – Мы должны навестить ее. Ей нужно просто увидеть нас, и с ней все будет в порядке.

Я киваю на окно гостиной.

– Он отвезет нас к ней, – говорю я.

Август наклоняет голову в сторону, обозначая сомнение. Он ничего не говорит.