И в этот момент Раймонд Лири вскидывает голову и видит себя в зеркальном стекле; и он кидается на самого себя в зеркале, и его окровавленное лицо сталкивается с отраженным окровавленным лицом; и обе версии Раймонда Лири – настоящая и зеркальная – падают без сознания на землю.
Трое рабочих спешат через дорогу, окружая Раймонда Лири полукольцом.
– Он что, с катушек съехал, мать его за ногу? – спрашивает один из рабочих.
Я ничего не говорю. Я просто смотрю на Раймонда Лири. Он распластался на спине, широко раскинув руки и ноги, словно позирует для научного рисунка Леонардо да Винчи.
Кэйтлин Спайс осторожно выходит из двери офиса, глядя на лежащего на спине Раймонда. Длинная челка Кэйтлин нависает над лицом, легкий порыв ветра вздымает ее, как платье Мерилин Монро; и на солнце Кэйтлин выглядит еще прекрасней, потому что вся светится и двигается так, будто идет в замедленной съемке вне времени, вне жизни, вдоль края Вселенной.
Она подходит ко мне. Ко мне, Илаю Беллу. Мальчику в бегах. Мальчику в беде.
И нежно кладет ладонь на мое левое плечо. Ее рука на моем плече. Мальчик в бегах. Мальчик влюблен.
– Ты в порядке? – спрашивает она.
– Я-то порядке. А вот он?..
– Я не знаю, – отвечает Кэйтлин. Она пристально смотрит на Раймонда Лири, шагнув к нему поближе, а затем отступает, качая головой.
– Ты храбрый мальчик, Илай Белл, – говорит она. – Глупый, но храбрый.
Солнце теперь во мне. Солнце – это мое сердце; и весь мир – рыбаки в Китае, фермеры в Мексике, блохи на спинах собак в Катманду – зависит от восходов и закатов моего сердца, переполненного любовью.
Полицейская машина тормозит возле обочины, заехав правым передним колесом в бетонный водосточный желоб. Двое полицейских выскакивают из машины и бросаются к лежащему Раймонду Лири.
– Отойдите, пожалуйста, – говорит один из офицеров, натягивая перчатки и опускаясь на корточки рядом с Раймондом. Возле левого уха Раймонда на асфальте натекла лужа крови.
Полиция. Пора удирать.
– Ну, мне пора. До свидания, Кэйтлин, – говорю я.
Я отступаю от небольшой группы, столпившейся вокруг Раймонда.
– А? – переспрашивает она. – Куда это ты собрался?
– Собираюсь навестить маму, – говорю я.
– А как же твоя история? – недоумевает она. – Ты так и не рассказал мне свою историю.
– Увы, мое расписание не позволяет.
– Расписание?..
– Да, время неподходящее, – говорю я, отступая назад.
– Ты забавный парень, Илай Белл, – улыбается она.
– Вы подождете? – спрашиваю я.
– Чего подожду? – спрашивает она.
Лорейн окликает Кэйтлин из группы, окружившей Раймонда Лири:
– Кэйтлин, офицеры хотят задать несколько вопросов!
Кэйтлин поворачивает голову к Лорейн, полиции и всей этой мизансцене перед стеклянной стеной. И я бегу. Я мчусь вдаль по Спайн-стрит, и мои костлявые ноги очень быстры. Но, возможно, они не в силах обогнать приближение Рождества.
Подождешь Вселенную, Кэйтлин Спайс. Подождешь меня.
Лунный пруд. У черта на рогах, на северной окраине города. Полночная луна сияет для Августа Белла где угодно, так почему бы ей не сиять в Брекен-Ридже, резиденции короля Артура и рыцарей Круглого стола. Небольшой дом Роберта Белла из оранжевого кирпича в Квинслендском жилищном товариществе – скоплении маленьких кирпичных домов вниз по склону от Артур-стрит, Гавейн-роуд, Персиваль-стрит и Герайнт-стрит. Здесь сидит сэр Август Безмолвный в водосточном желобе, возле черного почтового ящика, прикрепленного к рассохшейся палке. Садовый шланг лежит на его правом бедре, пока Август заполняет плоский асфальтовый противень Ланселот-стрит водой с правильного ракурса, чтобы отразить полную луну, настолько яркую, что Тот, Кто Живет в Пруду, может разглядеть его влажные губы, насвистывающие «И оркестр сыграл “Вальсирующую Матильду”»[28].
Я наблюдаю за Августом из-за синего фургона «Ниссан», припаркованного через пять домов дальше по улице. Он кидает взгляд на небо, а затем перекручивает садовый шланг в руках так, что вода перестает течь и Лунный пруд застывает, отражая идеальную серебристую луну. Потом Август тянется к старой ржавой клюшке для гольфа, которая лежит рядом с ним, встает, наклоняется над Лунным прудом и смотрит на свое отражение. Он переворачивает клюшку вверх ногами и постукивает торцом рукоятки по самой середине пруда. И видит там то, что может видеть только он. Я перебегаю поближе.
Затем он поднимает глаза и видит меня.
– Так значит, ты можешь говорить, когда захочешь? – спрашиваю я.
Август пожимает плечами и пишет в воздухе:
– Скажи это вслух!
Он опускает голову. На мгновение задумывается о чем-то. Оглядывается вокруг.
– Прости, – произносит он.
Его голос звучит мягко, хрупко, нервно и неуверенно. Он похож на мой.
– Почему, Гус?
– Что «почему»?
– Почему, дери тебя конем, ты не разговариваешь?
Он вздыхает.
– Так безопасней, – говорит он. – Так никому не навредишь.
– О чем ты толкуешь, Гус?
Август смотрит на Лунный пруд. Улыбается.
