Обычно мы друг на друга не смотрели: мама совершенствовала вышивку, я дёргала за кончик косу и смотрела в окно. Я думала: придёт сегодня Шандор к матери или нет и что они уже успели сделать. Я думала: он ненамного меня старше и почему его не устраиваю я, раз непременно нужно разрушать чужие семьи. Я думала: моя мать не виновата. И ещё: я тоже хочу с кем-нибудь встречаться.
Но тут я на неё даже оглянулась.
— Что? — спросила мама, будто не в первый раз при мне кого-то пожалела. — Ты вспомни, где он провёл жизнь и почему. Я бы тоже в себя влюбилась на его месте.
В ту осень я всё время мёрзла: руки, ноги, волоски на запястьях всегда дыбом. И вечное жгучее желание залезть в ванну. Потом Марика показала мне дорогу в погреб, который почти обрушился, и мы набрали наливок, в том числе вишнёвую, и распили её прямо в тоннеле, и Марика грязным рукавом размазывала по щекам цементную пыль.
— Ой, фу, Шандор расстроится, — сказала она, смеясь, и мне перехотелось пить наливку, — скажет: не бережёшь себя или ещё что.
В ту осень Шандор был повсюду, кажется. Я подумала: если он такой из себя распрекрасный маг и ещё не сбежал, как остальные, может, он не откажется нагреть мне ванну. Отец пропадал на границах, падая из седла, и делал вид, что всё ещё можно исправить. Мама всё вышивала свои васильки и с силой дёргала ненужную уже нитку. Я раздобыла, кажется, прабабушкины ножницы и ими, ржавыми, отстригла себе волосы. Братец всё бегал в пустых коридорах и норовил стащить из ящика стола мою отрезанную косу.
— Ирвин, — сказала Марика, — не подходи к воде.
Ирвин и не подходил — остановился за шаг, даже за два и присел на корточки. Подходить — это дотронуться пальцами ног, а Ирвин просто сидел в береговой глине: он наступил, и ступня сразу провалилась, погрузилась, как в свежее тесто, и ногти на ногах стали коричневые.
Шандор сказал:
— Мне тут не нравится, пойду осмотрюсь, — и повертел головой туда-сюда, будто пытался поймать запах. Достал из сумки и надел на Марику какой-то ключ. Хотел на Ирвина, но Марика сказала: «Знаешь, как тяжело его носить?» и «Да не волнуйся, я за этого ребёнка тупо сдохну». Ирвин видел, как она утром отпила из своей фляжки, а Шандор — нет, может быть, в этом было дело. Но он сказал: «Ох, Марика, опять» — и сказал: «Ирвин, я очень скоро приду, поручаю тебе защищать Марику» — и правда ушёл, сбежал по склону холма и скрылся из виду, и впервые за эти дни вне стен обители Ирвин остался без него. Марика была разная — то ласковая, то тихая, а то такая, что лучше было к ней не подходить. Сейчас она опять достала фляжку, открутила крышечку, сказала:
— Хочешь? — и сделала глоток, не дожидаясь, пока Ирвин ответит.
Он не хотел: у Марики после фляжки темнели глаза и движения становились какими-то сытыми не по-хорошему, тяжёлыми. Он вдруг подумал, что нужно сесть с ней рядом и прижаться, как если бы он был котёнком рыси — они недавно видели в лесу, Шандор позвал посмотреть. Марика и сама была как эта рысь, только глаза у неё были сейчас пустые, как ямки с водой. Ирвин сделал такие же на берегу: только нажмёшь на глину — и ямка наполнится. Скорее бы Шандор пришёл назад.
От нечего делать Ирвин стал смотреть на пруд — у берега он зарос камышами, дальше — ряской, и Ирвину вдруг послышался звук флейты. Камыши шевелились, как будто от ветра, но ветра не было. Ирвин оглянулся на Марику и пододвинулся поближе к воде, протянул руку. Ряска, которая до того покрывала пруд тонкой, жидкой кашицей, вдруг начала густеть, темнеть — и вода вспенилась, как будто закипела. Ирвин отпрянул, уже чувствуя, что поздно, — из пруда к нему кто-то выходил, длинный, тускло-зелёный, весь в ряске, а руки у этого кого-то были коричневые, ломкие, как стебли камыша, и упирались в бока. С лица мокрыми водорослями свисала борода и доходила чуть не до колен, и кто-то-из-пруда закинул её себе за спину, как Шандор — свой шарф. Шандор, надо позвать! Но Ирвин не успел. Кто-то-из-пруда, весь похожий то ли на жабу, то ли на склизкую ветку, уставился на него маленькими, похожими на жучиные спинки глазками и проговорил квакающим скрипучим голосом:
— Ой! Да и что же это! Ой, что тут творится! Кто тут копает ямы на моей земле?..
— Я не нарочно.
— Ой, вы подумайте! Он не нарочно! Не нарочно! Все так говорят, Ирвин, все так говорят!
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
— Кто же не знает имени короля на этой земле? — Существо выбралось из пруда и кое-как обтёрло задние ноги — лапы — одну о другую. На миг Ирвину показалось — оно сейчас прыгнет вперёд и вцепится длинными пальцами ему в шею, но оно только заплясало на месте, как будто бы земля была горячей: — Король пришёл! Уй, наконец-то он пришёл! Мы так все рады королю, мы все так рады!
— Ты о ком это?
— Король не знает, о ком мы, король не знает! — существо всплеснуло лапами. — Королю никто не сказал, что он король!
И засмеялось, захихикало на одной ноте.
— Король топтался по моей земле, да, по моей! Теперь король должен нам, должен, должен, должен!
— Но я не знал, что это твоя земля.