Ирма отпрянула, вскочила, замерла. На поляну пружинистым, бодрым шагом вышла девушка в обнимку с ведром. С плеском поставила у ног и оглядела всех. Волосы у неё были каштановые, короткие, с мокрыми кончиками, а глаза — блестящие, как вишни, если бы вишни могли быть коричневыми. Она вся была ладная, здоровая, и лицо у неё блестело от воды.
— Ну молодцы, ни часовых, ни переклички. А это что? У нас гости?
— Пленные у нас, — Ирма вытянулась чуть ли не по струнке, — шли по тропе, топтались на границе.
— А ты и рада нежничать? Кто такие?
Свет на поляну проникал только пятнистый, лица казались погружёнными под воду, и девушка села на корточки, чтоб рассмотреть их с Шандором поближе. Почему-то Ирвин не сомневался — эта сперва заставит вылечить больную руку, а потом полоснёт ножом — и поминай как звали. Шандор вдруг улыбнулся широко, спокойно, как будто видел самый лучший сон, но глаза у него были открыты. Будто он мог сейчас что-то сказать — и выйдет солнце, и верёвки растворятся, и все они вдруг попадут домой: и сам Шандор, и Ирвин, и Ирма, и даже эта атаман, — вдруг оказалось, что волосы у неё не каштановые, а тёмно-рыжие. И ещё у неё были веснушки. Она как будто бы поймала улыбку Шандора и подавилась — приоткрыла рот, потрясла головой и вдруг ударила в ствол кулаком, уткнулась Шандору в плечо и заскулила.
— Ну что ты, — сказал он голосом, какого Ирвин у него ещё не слышал, — ну что ты, Марика, вот видишь, я вернулся. Ну всё, всё, не скули. Извини, не могу тебя обнять.
Она молчала, боднула его в плечо.
— Да, нос мне разбить мало. Да, ужасно.
— Я думала, ты не вернёшься.
— Но вернулся же.
— Всегда уходишь и не объясняешь.
— Не хотел, чтоб ты волновалась, вот и всё.
— А так, конечно, я совсем не волновалась, да? Ну ни капельки не переживала, одно веселье!
Девушка говорила так отрывисто, что было ясно: она плачет, — и всё ещё прятала лицо у Шандора на плече.
— Дураки, развяжите. Это Шаньи. Развязывайте, я сказала, что стоите?! И этого с ним тоже развяжите.
Почему-то впервые Ирвину стало обидно, что он не любит разговаривать. Сказать — я Ирвин, я всю жизнь прожил в обители и я не знаю, как тут принято у вас. Сказать что-то ещё, чтобы она не плакала и не смотрела на Ирвина как на недоразумение.
— Я не этот, — вырвалось, — я… меня Ирвином зовут.
— Как замечательно. Ты всё-таки его привёл, да? Взял и вытащил?
— Марика, он сидит перед тобой.
— Ну и ладно! — Рыжая Марика отпрянула от Шандора и уселась напротив, но с Ирвином не заговорила, а наоборот, повернулась к остальным: — Только зря морок тратили. Снимайте там!
И детей на поляне стало втрое меньше, и блеск в глазах погас. Обычные девушки.
— Марика, — сказал Шандор, — поздоровайся, пожалуйста.
— Ну привет, человек-Ирвином-зовут, — сказала Марика и протянула Ирвину руку, чтоб помочь подняться.
По сути, самой выпуклой моей проблемой всегда были слова. Самой заметной. Ранящей. Я никогда не могла подобрать верный текст с первого раза.
— Но на кой хрен нам…
— Марика, не так.
На кой ляд? Фиг? На фига? Зачем? Тебя всегда расстраивало, как я выражаюсь, и я привыкла быстро-быстро перебирать в уме цепочки слов, чтоб показать тебе сразу последнее.
— Охренительный свитер.
— А?
Охренительный — охрененный — офигенный — дальше мой острый разум давал сбой. Ты подарил мне свитер, красный, крупной вязки, не признаваясь, где его достал; мы встретились в заброшенной классной комнате, в которой отвалился карниз, и я сидела на подоконнике и рисовала в пыли молнии и цветы. А ты притащил свитер.
— Марика?
— Что?
— О чём ты сейчас думаешь?
Я заметить-то своих мыслей не могла, не то что сформулировать. Вот мой походный набор: Яна не такая ужасная, как ты думаешь; Катрин не стоит тебя; от пыли вечно хочется чихать, по утрам — есть; если поторопиться сбежать к пруду, можно ещё застать вечернее солнце.
Ты красивый.
Когда ты возвращаешься, я думаю: я тебя не забыла. Я думаю: опять ты тащишь за собой какого-то ребёнка, правда на сей раз не меня, вот удивительно. Ну ничего себе ботинки. Где так долго.
Я говорю:
— Дурак, — и бью рукой о ствол.
И ты говоришь:
— Ты совсем не выросла.
Если б мы были нормальной семьёй, мы бы сидели у кровати все вместе: я, мама, Ирвин, Арчибальд и, ладно, Шандор на правах младшего бестолкового кузена — условного кузена, разумеется. Но на деле я пробиралась к отцу в комнату, пока Шандор планировал с моей матерью отцовские похороны. Или спал. Братец отбыл в эту свою обитель мира, и никто больше не дёргал меня за укороченные волосы в знак нежности. Мать говорила, что Шандор ему потом поможет, но пока Шандор не в силах был помочь даже самому себе.
Отец лежал, приоткрыв рот, и грудь вздымалась с сипом, и как же это было хорошо — точно знать, что он ещё дышит. Отец дышал, а я сидела рядом и иногда пристраивала голову ему на ноги. Не уверена, что он помнил, что я заходила. Иногда он не спал, и я говорила:
— Я тебя очень люблю.
— Посмотри, я постриглась, правда ужас?
— Влюблена в самого хорошего. Нет, не скажу в кого.