Почему-то отец ужасно хотел устроить всем нам личную жизнь. Пальцы у него в одночасье стали старческими, плохо гнущимися, будто бы грубо вылепленными, и этими пальцами — ледяными — он кое-как брал меня за руки и говорил:
— Только смотри, много ему не позволяй.
Я сжимала его пальцы своими и говорила — никогда. Ногти у меня теперь вечно были грязными, где мы с Марикой только не оказывались, но пальцы были тёплыми и гнулись. Я смотрела на отцовские и не верила, что ещё полтора года назад он мог натянуть тетиву арбалета.
Ступни у отца тоже были ледяные, и я бы растирала их день напролёт, но отец разорался, что я девочка и вообще не должна такого видеть. Тогда я и подумала: мужское платье, совсем отлично, если Марика в союзниках. Но Марика сказала: я останусь с Шандором. Я сидела, положив руки на отцовские колени, и старалась не думать слишком громко.
Пруд два дня как остался позади, но Ирвина всё ещё потряхивало. Он вцепился в руку Шандора и так и шёл и отпускал, только когда ложился спать — но Шандор лежал с ним на одном плаще, под боком. Караулили они с Марикой всегда по очереди. На стрекоз и травинки смотреть не хотелось. Шандор качал головой, ничего не говорил, когда Ирвин вырывался из утешительных объятий и тут же сам вцеплялся в руку мёртвой хваткой, но на исходе третьего дня сказал:
— Опа, кого я поймал, — и не отпустил.
Ирвин любил бороться в шутку, зная, что всё равно не выберется, если Шандор не захочет, но сейчас всерьёз попытался освободиться — и, конечно, не смог. Шандор отпустил его, чтобы тут же перехватить за плечи и сесть рядом на корточки. Марика запекала в углях рыбу, потому что они опять шли вдоль реки.
— Давай я? — спросил Шандор, когда Марика, скрестив ноги, села у костра.
— Иди, — сказала Марика, — поговори с ним уже.
О, как же Ирвин не любил, когда он для Марики становился «он». Иногда, теперь только по ночам, он слышал, как Марика и Шандор снова спорили:
— Я понимаю, что он для тебя всего лишь сын Катрин, но можно не срываться? Постараться?
— Как будто для тебя он не сын Катрин.
— Тише, разбудишь.
— Сам тише, а я больше не могу. Будь милой там, будь милой сям — ты обо мне подумал?
— Тише, он ведь не знает ничего. Не он придумывал.
— А я на него даже рявкнуть не могу.
— Ой, горюшко. А может быть, не надо рявкать?
— Меня достало в этой сказочке идти. Вон он на днях, с этим болотом — нормально вообще?
— Марика. Ему неоткуда знать, чего нужно бояться, а чего нет.
— А мне было откуда знать в мои тринадцать?
Шандор вздохнул так шумно, что Ирвин мог бы проснуться только от одного этого вздоха.
— Никто тебя не винит за твои тринадцать, кроме тебя самой, Марика, никто на всей земле. Ты не нарочно меня мучила. Ну сколько повторять? И прекрати, пожалуйста, пить эту дрянь.
— А ты знаешь, зачем я пью? Знаешь зачем? Потому что достало находиться в этом розовом сиропе, не могу больше, все эти ой, давай покажем ему мир, смотри, Ирвин, вот удочка, смотри, вот рыбка, смотри, рыбка вильнула хвостиком! Я что, такая? Почему Ирвину должно быть хорошо за счёт того, что я наизнанку выворачиваюсь?
Шандор замолк так надолго, что Ирвин решил — они с Марикой оба всё-таки уснули, и только когда он и сам чуть не заснул, Шандор ответил:
— Вообще-то да, такая. Умная, храбрая и старшая сестра. Ты сама знаешь — на сказочном слое проявляется только то, что и так есть, а сущность не меняется. Но если тебе важно, мы в любом случае почти уже дошли.
— Да броди хоть сто лет, я-то при чём?
А сейчас Шандор держал Ирвина за плечи и смотрел в глаза.
— Ирвин, — сказал серьёзно и спокойно. Ирвин почувствовал себя в чём-то виноватым, потому что Шандор не улыбался, а он всегда улыбался. Но сейчас сказал: — Ты не послушал тогда Марику, это плохо. Но ни одной твари на свете этот факт не даёт права даже лапой тебя тронуть. Тот болотный тебя обманывал. На его землю нельзя наступать, только если ты знаешь, что это его земля. Никто из нас тебе об этом не сказал: я — потому что позабыл, а Марика — потому что поленилась и собиралась вот-вот оттащить тебя за шкирку. Это мы виноваты, а не ты. А ты не бойся. Если ты ничего не нарушал, никто на всей этой земле не имеет права от тебя чего-то требовать. Они наглые, только если ты боишься. Твой страх растёт — и они тоже растут. Но ты сильнее, понимаешь? Ты их лучше. Болотный правильно сказал, что ты король. И я всегда рядом. Я бы пришёл раньше, если бы ты позвал словами, а не мысленно.
— Я думал, ты не придёшь, раз я не послушал Марику.
Шандор покачал головой:
— Всегда приду. И ни одной твари на свете не позволю тебя обидеть.
— Я тебя иногда боюсь.
— Да я сам себя иногда боюсь.