— Он член экипажа! — послышался из темноты тихий голос дяди Васи, и чуть погромче: — А может, и вы с нами?
— Мне нельзя… Понимаете? — многозначительно прошептала Маринка. — Я еще народ соберу…
— Тогда счастливо оставаться. Вперед! — И шаги в огороде стали удаляться.
— Карту дашь, Дормидонтов, — послышалось в темноте, — оставлю в живых!
Маринка поднялась на крыльцо и прислушалась.
Широкая ладонь заткнула ей рот, и кто-то сильный втащил ее в сенцы.
Толстомордый втолкнул Маринку в хату и сразу спросил:
— Кто такие? Какой народ? Какой экипаж?
— Не твое дело! — смело ответила Маринка.
— Что за Василь? — Толстомордый угрожающе стал надвигаться на девушку. — Говори, тварь комсомольская!
XI
Над низинами, оврагами, над танком плыл предрассветный туман. Лесная тишина изредка нарушалась дремотным выкликом какой-то птицы, и снова все затихало. у дяди Васи слипались глаза. Он стоял над догорающим костром в глубокой задумчивости с пистолетом в руке и время от времени поглядывал то на спящего Дормидонтова, со связанными руками и ногами, то на Мишку, свернувшегося калачиком на груде еловых веток. Мишка спал под гусеницами в кожаном шлеме, сладко и безмятежно.
Дядя Вася подошел к мальчику и долго всматривался в его наивное круглое личико, в котором угадывались Маринкины черты. Этот мальчик стал теперь для него самым дорогим человеком на земле.
Танкист тронул Мишку и шепотом позвал:
— Миш, Миша! Подъем!
Мишка во сне капризно повел плечом.
— Давай на пост!
Услыхав военное слово, Мишка тут же вскочил на ноги и протер глаза.
— Через час разбудишь! Только от него ни на шаг! — Дядя Вася кивнул на Дормидонтова. — Воевать будет — свою вину искупит!
— Есть! Ни на шаг!
Поодаль от Дормидонтова дядя Вася накрылся кожанкой, положил под голову руку с пистолетом и, уже засыпая, пробурчал:
— Если бросится — кричи! Сразу поставлю точку! — и затих.
Мишка, потягиваясь и зевая, прошелся вокруг костра.
Споткнулся об осиновую корягу с вырванным из земли комлем, потер ушибленную ногу. Остановился.
Дормидонтов приоткрыл один глаз, посмотрел на танкиста и тихо сказал:
— Миш, у меня ноги затекли. Развяжи, а?
Мишка не отвечал.
— И руки. Мне очень больно.
Мишка будто воды в рот набрал.
— Ну, тогда хоть веточек подбрось. Будь любезен.
Мишка в раздумье повел бровью и кинул охапку хвороста в костер. Вспыхнуло пламя.
Дормидонтов снова искоса посмотрел на танкиста и пододвинулся к теплу, а заодно и к осиновой коряге.
— Ух, продрог… Холодно. А ты-то чего стоишь? — сказал он, и по его глазам было видно, что он что-то задумал. — Садись, за жизнь поговорим… Отпустил бы ты меня, Миша… Отпусти от греха подальше. A-а? Я тебя всю жизнь не забуду. Ты ведь добрый…
— У меня пост! — строго сказал Мишка, взглянув на спящего дядю Васю. — И не разговаривать!
Дормидонтов исподлобья поглядел на Мишку и как бы про себя сказал:
— Я вам не враг… Мы же ведь с Васей друзья были… Ну, не совсем друзья, но товарищи… — Потом вздохнул и переменил тактику: — Эх, уснуть бы, что ли… А как посветлеет — найду я вам карту… Найду…
Он лег на бок и медленно и певуче, с хрипотцой в голосе, полузакрыв глаза, стал считать:
— Один слон… Два слона… Три слона… Четыре слона…
— Свихнулись, что ли? — удивился Мишка.
— Так сон лучше приходит… А ты поговорить хочешь?
— Никаких разговоров с вами! — отрезал Мишка и, сделав вид, что его нисколько теперь не интересует монотонное бормотание Дормидонтова, присел на корточки возле костра и уставился на пылающие ветви.
Дормидонтов, нагоняя на Мишку сон, приоткрыв один глаз, продолжал:
— Пять слонов… Шесть слонов… Уже спать хочется… Семь слонов… Вот бы заснуть…
В росистой, словно бисерной паутине забилась муха.
— Двадцать пять слонов… — бубнил Дормидонтов. — Тридцать семь слонов…
Паук, передвигая лапками, зашагал к своей жертве.
— Сорок два слона…
Где-то вскрикнула потревоженная птица.
Мишка клевал носом.
Дормидонтов посмотрел на танкиста, на Мишку, потом на осиновую корягу и, сев на землю, бесшумно повернулся спиной к костру и подставил под огонь связанные руки.
— Пятьдесят два слона… — бормотал он. — Сто слонов…
Скривившись от боли, Дормидонтов не спускал с Мишки глаз.
Тот крепко спал.
Пламя сожгло веревку. Пошевелив плечами, Дормидонтов освободился от пут и подул на обожженные руки. Трясущимися пальцами стал поспешно развязывать веревку на ногах. Танкист во сне застонал и случайно пошевелил пистолетом. Дормидонтов замер.
— Триста слонов… — тихо сказал он.
Но танкист не проснулся.
Дормидонтов, освободив от веревки ноги, тут же схватил осиновую корягу, встал во весь рост и — страшный, огромный — вскинул свою дубину над головой. С минуту он смотрел на дядю Васю, на Мишку — проснутся или не проснутся? — а затем, не опуская корягу, пятясь, бесшумно ушел в кусты. В лесу громко и тревожно застучал дятел.
Солнечный луч упал на лицо дяди Васи. Он открыл глаза, оглядел поляну перед танком и, не увидев Дормидонтова, быстро подскочил к Мишке. Тот лежал ничком, словно бездыханный. Дядя Вася рывком испуганно вскинул его за плечи.
— Миша!
— А! — Мальчик сразу проснулся.
— Жив, черт возьми! — обрадовался дядя Вася. — А где Колька?
