Мальчик по имени Хоуп полностью

– Мальчики, это просто электричество отключили, не бойтесь, – говорит мисс Парфитт. – Люди в зале сначала этого не поняли. Они увидели, как по подиуму им навстречу скользит Дева Мария, а потом все вокруг почернело. Кто-то крикнул, что настало Второе Пришествие, и мне пришлось кричать в ответ, что это отключили свет. В общем, электричество скоро починят, но мы не знаем когда именно. К сожалению, аудитория начинает скучать, я слышу долгие вздохи и сопение.

– Дэн может помочь, – шепчет Кристофер.

Свет от фонарика перепрыгивает на моего друга, а потом возвращается ко мне.

– Как? – слышу я собственный вопрос.

Кристофер говорит, что целиком полагается на мощный талант Дэниела Хоупа. Что-то не нравится мне все это. Кристофер, видимо, считает, что я всемогущий, раз в силах справиться с такой грозой.

После долгого молчания мисс Парфитт прокашливается и спрашивает:

– И как, позволь поинтересоваться, Дэниел сможет развлечь полный зал сидящих во тьме людей?

Да уж, Кристофер, как я это сделаю?

Кристофер начинает наигрывать «Over the Rainbow»:

– Вот как. Он шикарно играет эту мелодию. Выведите его на сцену и пусть играет, мисс. Возможно, зрители в зале утратили зрение, но слушателями-то они быть не перестали.

И вот, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, мисс Парфитт выводит меня на сцену с бокового входа и представляет аудитории. Все аплодируют.

По центру сцены стоит стул. Мисс Парфитт передает фонарик нашему йети, Кевину Каммингсу, чтобы тот подсвечивал меня во время выступления. Я усаживаюсь на стул, прямо в центр светового круга. Однажды, довольно давно, мисс Парфитт говорила, что если нам случится в будущем выступать перед аудиторией или произносить речь, то надо представить, будто мы обращаемся к кому-то конкретному. В этот раз я выступаю только для папы, который сейчас сидит в темноте, в то время как я наконец вышел на свет.

Мои пальцы нащупывают струны; круг света поднимается к потолку, а потом скользит назад и выхватывает меня. Зал издает вздох облегчения, а Кевин Каммингс кричит:

– Упс, простите! Пальцы скользкие. В этом меховом костюме я потею, как горилла в сауне.

Я беру первый аккорд и начинаю играть «Over the Rainbow». Поначалу все идет хорошо, а потом мои мысли уносятся к тем далеким временам, когда папа еще жил с нами. В моей памяти всплывает один эпизод, который я старательно пытаюсь забыть уже четыре года. Это случилось в тот вечер, когда папа ушел. Я все это помню как сейчас: я сижу на самом верху лестницы, и папа выбегает в коридор. Я зову его, он смотрит вверх, на маленькую дрожащую фигурку в пижаме с кометами. Папа поднимается по ступенькам и шепчет мне: «Прощай». Я хватаю его за куртку, но он отталкивает меня, и мои пальцы разжимаются. Папа спускается вниз, я зову его и зову, но он даже не оборачивается. Папа уходит, хлопнув входной дверью, а я прижимаюсь щекой к ярким нарциссам на обоях.

Мои пальцы берут неверный аккорд, а потом еще один. Кевин Каммингс трясет фонариком, словно это может привести меня в чувство. Эффект получается совершенно противоположный: я продолжаю ошибаться и не могу нащупать мелодию. У меня опускаются руки, а в горле опять встает ком. Я хочу попросить у всех прощения, но не могу.

За моей спиной раздаются негромкие шаги, мне не нужно оборачиваться: я и так знаю, что это мисс Парфитт пришла увести меня со сцены. Если бы у нее был длинный крюк, она бы, наверное, зацепилась им за мой воротник и уволокла меня с такой скоростью, что я бы полетел вверх тормашками. Шаги приближаются. Я сижу с вымученной улыбкой, на глазах блестят слезы. Я готовлюсь скрыться за кулисами. Чья-то твердая рука хватает меня за плечо и вжимает обратно в сиденье. Что это мисс Парфитт делает? Мелодия «Over the Rainbow» теплым одеялом обволакивает меня. Я оборачиваюсь и вижу, как Кристофер сочувственно мне кивает.

Он ведет меня от ноты к ноте, и вот я снова беру аккорд, потом другой. Вместе мы – сила. Я слышу, как слушатели подбадривают нас. Теперь папе и в голову не придет думать, что я неудачник. Возможно, он решит, что так и было задумано: я притворился, что не могу и двух нот взять, и внезапно начал играть как бог. Как во всех этих реалити-шоу, когда участник жутко нервничает и все думают, что он никуда не годится, и тут он открывает рот, поет, и все немеют от восторга и аплодируют стоя.

Нам, кстати, тоже аплодируют стоя. Люди ряд за рядом вскакивают на ноги и кричат «бис». А что нам остается? Не разочаровывать же людей. Мы играем еще, а потом еще, и вот зал поет вместе с нами, и мы так смелеем, что поднимаемся и ходим по сцене. Кевину это не по душе: сложно освещать двух людей сразу, особенно если они идут в разные стороны.