Как только у меня появляется шанс смыться, я вприпрыжку подбегаю к кулисам, отделяющим нас от зрительного зала. Я отгибаю угол ткани и вижу во втором ряду маму. Она уже зажала в руках салфетку. Сиденье рядом с ней пустует: Грейс сбежала неведомо куда. Лица следуют ряд за рядом; я целых десять секунд вглядываюсь в них, но папу так и не обнаруживаю. Вместо него я замечаю телекамеру у задней стены: она направлена на люстру, разбрасывающую серебристые кляксы по залу. Вид у присутствующих такой, словно все заболели блестючей ветрянкой.
– Дай глянуть. – Кристофер запрыгивает мне на спину, и занавес колышется.
Мы еле удерживаемся, чтобы не выкатиться кубарем на сцену.
– А ну слезай. – Я пихаю его локтем и снова смотрю в зал.
Я вижу, что в зал прокрался Большой Дейв, он садится в самом последнем ряду. Удивительно, но я рад снова его видеть. Мама не говорила, что он придет. Мне вообще казалось, что они сейчас не разговаривают.
– Ради всего святого! – рявкает мисс Парфитт, оттаскивая меня назад. – А если тебя увидят?
– Меня никто не видел, даже мама, а ведь она сидит во втором ряду.
– Иди помоги с костюмами, – приказывает учительница. – Кыш отсюда.
Я внимаю совету мисс Парфитт и удаляюсь от нее на предельно допустимое расстояние, прямо в угол. И тут происходит нечто странное. В полутьме разносится запах мятной жвачки.
– Эй ты, рабочий сцены! Это я, – шепчет Ниндзя-Грейс. – У меня всего секунда: я сказала, что пойду в туалет. Если я скоро не вернусь, мама вышлет за мной экспедицию.
В этом я сильно сомневаюсь, потому что Грейс никогда не уходит в туалет на секундочку. Вообще никогда. Но не это меня беспокоит.
– Что ты вообще тут делаешь? – недоумеваю я.
– Тсс… – Грейс прикладывает палец к губам. – Говорить буду я. – Она делает глубокий вдох. – Ты не поверишь. Тут в зале папа.
На секунду наступает тишина, но сразу после этого мои кишки выдают громкий звук. В обычные дни вы даже не помните о том, что они у вас есть. Но изредка, вот как сейчас, они начинают бурчать, чтобы напомнить о себе. Грейс хватает меня за плечи и спрашивает, слышал ли я, что она сказала.
– Дааа, – отвечаю я, широко распахнув глаза.
– Дааа? Вот и весь твой ответ? Наш папа здесь, в зале. Вот прямо здесь… прямо сейчас… Это же чума. Я не собираюсь с ним разговаривать. Я проигнорирую его, если он заговорит со мной. Пока что он нас не увидел, но если заметит, то я так на него посмотрю, что мало не покажется.
Ниндзя-Грейс начинает распространяться о том, какой папа худой на самом деле и как все-таки полнят людей телекамеры. Я, честно говоря, ее не слушаю: я слишком занят мыслями о том, что у меня в животе поселился астронавт, только-только проникший в зону невесомости.
Итак, папа точно здесь. Это подтверждено. Просто П-О-Т-Р-Я-С-А-Ю-Щ-А-Я новость, именно так, большими буквами.
– Давай уже приходи в себя, – шипит Грейс, оглядываясь по сторонам и проверяя, не заметил ли ее кто. – Мне теперь пора идти, но, пожалуйста, постарайся не устраивать сцен. Помни, что мама ждет ребенка.
Сестра оставляет меня в облаке мятного тумана и проскальзывает обратно в зал.
Позже я опять отодвигаю кулису и смотрю на собравшихся. Грейс садится на место и беззвучно шепчет мне всякие гадости, и я что-то тоже шепчу ей в ответ, но тут учительница уволакивает меня от сцены:
– Я сказала тебе раз, я сказала тебе…
Я думаю, что она продолжит словом «два», но мисс Парфитт говорит «миллион раз». Да уж, учителя уже не те: не могут отличить два от миллиона. Я хочу напомнить мисс Парфитт про гиперболы, но вместо этого я миллион раз кусаю губу (два раза) и обещаю больше не подходить к занавесу. Она говорит мне, что имеет право не выпустить меня на поклон, но тут Кевин Каммингс кричит, что трусы у него так намокли, что он в них запутался и сейчас упадет. Мисс Парфитт бежит к нему на выручку, что-то раздраженно бормоча себе под нос.
Не проходит и четверти часа, как за кулисами не остается никого, кроме меня с Кристофером и наших гитар.
– Мне нравится дождь, – говорю я, дергая струны; они звучат как капли дождя по стеклу.
– И мне. – Кристофер тоже берется за гитару. – Ты был прав; хорошо, что мы принесли их сюда.
Музыка льется из-под наших пальцев. Дождь аккомпанементом барабанит по окнам, а раскаты грома звучат нарастающим крещендо. Яростные молнии обесцвечивают комнату, и буря рвет небо напополам.
Весь мир чернеет.
Нас накрывает тьма, и тоненький голосок пищит:
– Дэн, у меня с глазами что-то странное. Я ничего не вижу. Помоги!
– Это электричество отключили, – отвечаю я, моргая в темноте.
– Почему?
– Не знаю. Но думаю, нам придется подождать, когда свет опять включится.
Но этого не происходит. Во всяком случае, не сразу; и вот мы стоим в черноте, такой густой, точно на улице полночь. Слева от себя я слышу, как шелестит занавес, и мне в лицо вонзается луч света – это фонарик.
