Они выкрикивали, у кого какая карта, они объявляли свои взятки. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал, кто-то собирал карты со стола. Новая раздача, мрачные взгляды, устремлённые в свои карты. Потом они прижимали их к груди. Кусали себе губы, Зайдель высмаркивал кровь из своего разбитого носа, покрытого корочкой. Подойдя поближе, можно было разглядеть, что пострадавшим был не один Зайдель, а все трое. У кого синяк на скуле, у кого кровоподтёк, заплывший глаз, разбитая губа, оторванный рукав. Что здесь произошло между ними?
Мартин привязал коня у колодца. С тоской и нетерпением посмотрел в сторону харчевни. Есть ли там ещё Франци внутри? Кошка неторопливо прошествовала мимо. За окном в харчевне двигались тени.
Трое продолжали игру, пока художник и Мартин не подошли к ним близко. Художник спросил:
– На что играете?
Обычно игра идёт на свинью или петуха, на честь – если она есть у кого, или он думает, что есть, на кружку шнапса.
Эти трое ответили не сразу, первое время они были заняты удивлением: уставились на мальчика. Неужели опять тот проклятый ребёнок, который мозолил им глаза своим сиротством. Нет, он уже не ребёнок. Рослый, с угловатыми чертами лица. С добрыми глазами. Проклятье, да как вообще может быть, что он ещё жив?
– Никак это ты! – вырвалось наконец у Хеннинга. И разумеется, он имел в виду их обоих. Художника, который обезобразил их алтарную картину, и мальчика, который испортил каждому из них мир с самим собой.
Мартин поздоровался. Зайдель моргал, Заттлер покашливал, поддерживая при этом своё сломанное ребро.
– На что мы играем, говорите? – продолжил Хеннинг. – Да на что здесь у нас играть, что нам тут проигрывать?
– На Франци, – сказал Мартин.
– Проклятый мальчишка, – сказал Зайдель.
– Я хочу её забрать, – объявил Мартин.
– О чём это он? – спросил Заттлер.
– Франци, – повторил Мартин.
– Да, – сказал Хеннинг. – Речь идёт о Франци.
– Этакая бабёнка.
– Вы играете на Франци? – недоверчиво переспросил художник.
– Да, точно.
– Но Франци я сейчас заберу, – спокойно сказал Мартин.
– Да где тебе.
– Но я хочу забрать её с собой.
– Придётся тебе, наверное, сперва спросить у неё самой, – сказал Зайдель.
– Точно так же, как вы её спросили, можно ли вам на неё играть? – усмехнулся Мартин.
Тут они немного помолчали и снова согнули собранную колоду карт.
– Если бы эта игра шла по-честному, Франци уже давно была бы моя, – пробурчал наконец Хеннинг. – Но эти собачьи хвосты здесь так мухлюют, как будто тузы растут у них из ушей.
– Кто мухлюет? – спросил Зайдель.
– И кто здесь собачий хвост? – спросил Заттлер.
И тут все они вцепились друг другу в волосы.
Уместно было бы задаться вопросом, как давно это здесь продолжалось. Уже годы или всего лишь недели они играли здесь на Франци, но каждая партия заканчивалась дракой, поэтому результат не достигался никогда, и все трое так и оставались в проигрыше – в полном соответствии с тем, что они всегда и представляли собой в глазах Мартина и художника.
Удар кулаком в переносицу, отвратительный жуткий хруст, Заттлер вскрикнул, кровь брызнула ему на руки и на рубашку.
– Ну и круто у вас получается, – сказал художник. – А где же, собственно, сама Франци?
– Она в церкви, – прохрипел Зайдель, пытаясь вырваться из хватки Заттлера.
Мартин тут же повернулся и направился к церкви. Но немедленно вскочил и Хеннинг. Тут же и Заттлер выпустил Зайделя, который тоже побежал догонять остальных. Отталкивая друг друга, они пробежали мимо Мартина и пытались одновременно втиснуться в богоугодно скромную дверцу.
Внутри было затхло и темно. И запущенно. Ветром наметённую листву никто отсюда никогда не выметал. Берёзовая пыльца ещё с весны налипла на скамьи и спинки.
Тот непостижимый холод, какой постоянно жил в каменной кладке и будил у Мартина воспоминания всего его существования, как будто камням было что ему рассказать. И сюда же добавлялись и те его воспоминания, которые, собственно, не могли выйти из затворов памяти, потому что он тогда был слишком мал.
Как его крестили в этой церкви. Наскоро и скромно, но люди, которые несли его, улыбались. Жёсткие, натруженные руки матери. Но тёплые, несмотря на это. А вечерами её длинные волосы: они касались его лица, когда она пыталась расчесать их, одновременно кормя младенца грудью. То было счастье. Бормотание отца, чтобы его успокоить. Потому что он плакал. Он так много плакал, как будто мог провидеть свою судьбу и уже потому был безутешен. Оплакивал того мальчика, каким он станет только потом. Мальчика, чьи ступни будут все в волдырях, а тело всё в ранах. В то время как сам ещё был грудничком, невредимым и мягким. Совсем новеньким и чистым во всей неразберихе тесной хижины, где переругивались и смеялись, где иногда дымился суп, а в другие дни опять было голодно. В этой хижине его таскали на руках и целовали братья и сёстры. А плакать он перестал только тогда, когда мать веником отгоняла от кур обнаглевшую лису и для этого положила младенца на землю, среди песка и разбросанных зёрнышек, где его и нашёл петух.
