Но тот не видел необходимости в спешке. Он бы лучше посоветовал мальчику даже не пытаться вернуться в свою деревню. И чтоб ноги его там не было. Разве не в этом состоял их давний уговор? Ведь люди там страшные. А Франци, эта проворная девушка с чистой душой – ну что ж, ей не повезло родиться в плохое время, и это время, пожалуй, её уже научило, какой ей надо быть: красивой, но не цветущей. Сильной, но скорее как бывает сильной рабочая скотина. Весёлой, но лишь для того, чтобы выманить из чужого кармана последний талер и получить свою выгоду. А во всём остальном ей ум ни к чему.
Но когда художник немного поразмыслил: Франци и мальчик. Боже мой, да вместе они могли бы перевернуть мир. И миру бы это пошло на пользу. Если бы только можно было при этом обрушить в небо весь этот жалкий, страдальческий народ. О! И тут же у художника родилась идея для картины. Он притих и увидел эту картину перед собой. На этой картине не было ни ангела, низвергнутого с неба, ни вознесения воскресшего Иисуса, а было падение людей в облака. Как будто их сорвали с земли, с выпученными от страха глазами и вывернутыми конечностями, чтобы освободить от них землю для добра. Как бы это было красиво, если бы реки вдруг потекли не полные крови, и рыба в них не плыла бы кверху брюхом. Если бы поля могли расцвести не для того, чтобы стать тайным местом осквернения и изнасилования. Чтобы новым росткам не пришлось в поиске дороги к свету прорастать сквозь разорванную и разрезанную одежду, сорванную с чьего-то тела. Пусть бы это было мирно и, возможно, даже немного скучно.
Может быть, даже настолько скучно, что у художника долгое время не рождались бы идеи для новых картин.
И тут он спросил себя, смог бы он прожить, если бы в жизни больше не было ни зла, ни жестокости, которые можно изобразить красками на холсте. Тогда бы, пожалуй, он до конца дней своих только и рисовал бы, что мальчика. И ему не требовалось бы для этого никакой другой краски, кроме золотой.
А вот в этих местах Мартин уже был. Когда уходил. Очень давно. Но каждый камень казался ему знакомым и памятным. Вся его душа напряглась и сжалась. Не зная, как назвать это чувство, он спросил у художника.
– Предвкушение, – сказал тот. – Это называется предчувствие радости.
И Мартин сразу понял, потому что он сильно радовался надежде увидеть Франци и взять её с собой. Ему даже в голову не приходило, что она может отказаться или что её не окажется на месте.
– А ты знаешь, ведь может быть так, что она умерла, – сказал художник.
– Нет, это к ней не подходит, – твёрдо сказал Мартин.
– Она могла выйти замуж. Может, уже и родила.
– Я люблю детей, – ответил Мартин.
– Наверняка всё это не так-то просто.
– Да гораздо проще, – сказал Мартин.
– О господи! – вырвалось у художника.
Он боялся разочарования и огорчения Мартина. После того как сделано уже так много. Только бы ему не пришлось мучиться ещё больше.
– Ладно, оставим это, – сказал художник, и они продолжили путь. Днём ехали верхом, ночами спали под открытым небом.
Однажды им пришлось ехать по полю, засыпанному пеплом, и они слишком поздно заметили, что это был пепел бесчисленных трупов. Он лёгкой пылью взмывал в воздух из-под копыт лошади. И как бы медленно они ни ехали, пепел возносился, а потом медленно оседал серой вуалью на их лицах и волосах, и клубы серой пыли тянулись за ними, так что их путь можно было проследить с другого конца поля. Пепел забивал им ноздри и иссушал им глотки. Им приходилось отплёвываться и сморкаться. Позднее они нашли ручей и смыли с себя эти мёртвые останки. О костях и черепах, рассеянных по этой пепельной пустыне, они не говорили.
Они постепенно привыкли к своему коню. Они отпускали его пастись и радовались, что с его помощью преодолели ещё часть пути. Франци понравилось бы ехать верхом на коне, думал Мартин.
В эти дни им больше никто не повстречался на пути. Теперь уже недалеко, это мальчик знал. Больше уже не могло быть далеко. Вот проедут следующий кусок пути по лесу – и будет возвышенность. А вот они и въехали на неё. Дальше дорога шла вниз. Мартин узнал этот участок пути. Вот здесь он заметил рыцаря и бежал за ним, здесь его вороной конь поднимался в гору, а Мартин тщетно пытался его догнать. Тогда под плащом рыцаря была спрятана похищенная дочка Годели. Мальчик побледнел от тяжести этого воспоминания.
И вот они наконец добрались до деревни. Мартин не издал ни одного ликующего возгласа. Слишком велико было волнение. Мальчик сразу увидел, что над трубами вьётся дымок. Ты смотри-ка, все ещё, кажется, живы. Художник скрипел зубами, ему хотелось бы удержать Мартина, но тот неутомимо направил коня под гору, и вскоре они очутились на деревенской площади. Всё тот же колодец, кусты шиповника, а вон там, в тени дерева, всё та же неразлучная троица: Хеннинг, Зайдель и Заттлер. Примостившись кто на камень, кто на стул, они играли в карты.
