Петух гордо расхаживал вокруг младенца, они рассматривали друг друга, и в этот момент его плач прекратился, и с этого момента Мартин больше ни разу не вякнул и не вскрикнул. Его глаза теперь стали полны любопытства, большие и красивые. Всё в них теперь успокоилось. Они постоянно были устремлены на чёрную птицу. И чёрная птица, в свою очередь, теперь смотрела только на ребёнка и не находила себе места, если не была при нём. Теперь они стали неразлучны и очень дружны между собой. И отец пожал плечами. Ну и что, что при мальчике петух и что люди судачат. Ребёнок счастлив – и ладно. Так тому и быть.
Мартин прижал к себе петуха. Верного друга и спутника своего. Воспоминания снова поблекли, потому что в церкви сидела на скамье одинокая фигурка и смотрела на алтарную роспись, которую так невзлюбили деревенские жители. Только Франциска её любила. Картину, на которой мягкое выражение лица Мартина так красило Распятого. Именно она там и сидела на первом ряду, Франциска.
Заслышав давку в дверях, она обернулась, не испугавшись троих мужчин, которые играли на неё в карты так, как будто она была вещью и не имела права возражать. Потом она увидела мальчика, и лицо её просияло. Этот свет был чистая любовь.
Она бы так и бросилась ему навстречу. Но она знала, что у них ещё будет время обнять друг друга. Вся оставшаяся жизнь у них будет для этого. Она сразу оценила всё положение вещей. Оно всегда было тут одно и то же. Это вечное хождение туда и сюда всякий раз, когда она приходила в церковь, этот вечный спор из-за того, что трое чокнутых не пролезают вместе в богоугодно скромную дверь.
А эти трое были в полном отчаянии. Что, этот Мартин, которого и след давно простыл в деревне, разве он не знает порядка? Если быть честными, они бы предпочли те прежние церковные двери, широкие. Но тогда опять встаёт ребром вопрос о потерянном ключе. И опять гаданье, допустимо ли насилие над дверью, которая в принципе всё равно ведь утратила своё освящение, когда в неё встраивали вторую дверь.
– А где же Ханзен? – спросил Мартин. Очень спокойно об этом спросил.
Мужчины переглянулись и напряглись в усилии вспомнить.
– Ну, сумасшедший Ханзен, – подсказал Мартин. – Тот Ханзен, что всё время играл на органе.
– А, да он умер, – гласил ответ.
– Жалко, – сказал Мартин. – И как его похоронили?
– Ну как, лёжа похоронили, а как ещё?
– Нет, – сказал Мартин. – В какой одежде? Одели его в саван? Или оставили в чём был?
Эта вечная неизменная кацавейка Ханзена. Коричневая, с обтрёпанным подгибом.
Мужчины опять переглянулись.
– Савана у него не нашлось. Да и откуда ему взяться? У него же не было жены, чтобы сшила. С таким-то скворечником вместо головы какая может быть жена.
– Удивительно, как вы-то смогли обзавестись жёнами, – сказала Франци. И Мартин посмотрел на неё с любовью.
Не ладились тут дела, совсем деревня захирела, пошла псу под хвост. Не было тут больше ни священника, ни похоронщика, отчего все важные решения и принимали Хеннинг, Зайдель и Заттлер, что и доведёт деревню окончательно до ручки, в этом можно было не сомневаться. Ведь эти трое, крайне ограниченные по причине своего тщеславия, были ещё и подлые самодуры с убогим рассудком. Оттого и погребениям учёта не велось, все полагались на свои воспоминания, поэтому чаще всего забывалось то одно, то другое. Можно считать, что покойникам сильно везло, если для них находили гробы. Во всяком случае Ханзен-то был похоронен в своей кацавейке. Ага.
– Хорошо, – сказал Мартин. – Тогда вам придётся его выкопать и поискать ключ от церкви у него в кармане.
Они тупо моргали. А Мартин веселился.
– А вы разве не знали? – спросил он и вспомнил тот день, когда в деревню явился художник. Ещё бушевала сильная гроза, а Мартин отправился в другую деревню к пастору спросить про ключ. – Дверь была заперта, но Ханзен-то находился внутри.
Должно быть, он закрылся изнутри. А как могло быть по-другому?
Художник засмеялся. Ох уж этот мальчик. Он просто умирал от смеха.
– Ты всё врёшь, – сказал Хеннинг. Но сам-то он точно припомнил, хотя предпочёл бы забыть, как Ханзен выходил тогда из церкви им навстречу, едва держась на ногах. И даже Хеннинга теперь осенило, что, значит, Ханзен-то был тогда внутри, а как бы он смог попасть туда без ключа. Проклятье. Почему им это не пришло в голову тогда же? Он, конечно, знал, что Мартин умный. Но неужели сами они действительно настолько глупы?
Это познание просочилось им в ноги, которыми они беспокойно шаркали по полу.
– Вы можете посмотреть, – сказал Мартин. – Если вы не способны между собой решить, кому первому войти в церковь, то вам непременно нужна большая дверь. И она у вас есть. А ключ от неё лежит у Ханзена в кацавейке.
– А почему ты нам раньше не сказал? – спросил Зайдель.
– Я же всего лишь пацан, – усмехнулся Мартин. – Откуда мне знать?
– И как нам теперь добраться до того ключа?
– Ну, выкопать Ханзена, – сказал Мартин.
Тут Франци выпучила глаза.
