Боб не ответил. Он прикидывал, насколько сильно был пьян накануне. Опьянения он не чувствовал, но это еще ничего не значит. Возможно, ему просто послышалось или он не так понял. К тому же перед глазами стояла картина: Сьюзан машет им вслед с крыльца. А Зак махать не стал, он опустил глаза и понуро ушел в дом.
– Тебе наверняка интересно, откуда я это знаю, – продолжал Джим, встраиваясь в поток машин, несущихся по трассе. – Можно узнать самые разные вещи, читая электронную версию городской газеты Ширли-Фоллз. В общем, когда Сьюзан выгуливала сегодня утром собаку, я ее просветил, что Зак своей выходкой надеялся произвести впечатление на отца. Подробности про его пассию, конечно, опустил, сказал только, что Стив в письмах нелестно отзывался о сомалийцах. Ты знаешь, что она ответила на это? Она ответила: «Хм».
– И все?
Боб смотрел в окно. Через некоторое время он признался:
– Меня беспокоит Зак. Сьюзан говорит, в камере он обделался. Возможно, именно поэтому он не стал тогда ужинать с нами вместе. Ему было невыносимо стыдно. Он ни словом не обмолвился об этом вчера, когда ты спросил его, что там случилось.
– А когда ты узнал? Мне Сьюзан ничего не сказала.
– Сегодня утром на кухне, пока ты разговаривал по телефону, а Зак относил вещи к себе наверх.
Джим подумал и произнес решительно:
– Я сделал что мог. Все, что связано с этой семейкой, наводит на меня глубочайшую тоску. Я хочу назад в Нью-Йорк, и больше ничего.
– Скоро ты будешь в Нью-Йорке. Некоторые люди всегда добиваются того, что хотят. Так ведь ты охарактеризовал Пэм?
– Я вел себя как ублюдок. Забудь.
– Я не могу просто взять и забыть. Джимми, она правда на тебя вешалась?
Джим шумно выдохнул сквозь зубы.
– Господи, да кто знает? Она ведь ненормальная!
– Кто знает? Ты знаешь. Это твои слова.
– Повторяю, я вел себя как ублюдок. – Джим помолчал. – В общем, я преувеличил.
Дальше они ехали в молчании. Ехали под серым ноябрьским небом мимо облетевших деревьев, голых и тощих, и таких же тощих сосен, усталых и виноватых. Ехали мимо грузовиков, мимо видавших виды машин, водители которых посасывали сигареты. Ехали мимо серо-бурых полей. Ехали под путепроводами, на которых значились названия дорог: Энглвуд-роуд, Три-Род-роуд, Сако-Пасс. Ехали через мост в Нью-Гэмпшир, а потом в Массачусетс. И лишь когда они встали в пробке под Вустером, Джим воскликнул:
– Да что ж такое! В чем проблема-то?
– Вот в чем. – Боб кивнул на машину «скорой помощи».
Потом они увидели еще одну «скорую» и две полицейские машины. Джим молчал. Когда они наконец поравнялись с местом аварии, ни один из братьев не повернул головы. Они никогда не смотрели на такие вещи, так было всегда, и это их объединяло. Жены относились к этому с молчаливым пониманием, дети Джима тоже. В свое время Боб объяснял Элейн, сидя у нее в кабинете, что такова их дань уважения, и Элейн кивала.
Когда они почти миновали Вустер, Джим наконец признался:
– Вчера я вел себя как скот.
– Было дело, – подтвердил Боб, глядя в зеркало на остающиеся позади кирпичные фабрики.
– Я в этом городе с катушек съезжаю. Тебе проще, ты был у мамы любимчиком. Я не жалуюсь, просто объясняю.
– Нельзя сказать, что ты ей не нравился, – ответил Боб, поразмыслив.
– Я ей нравился.
– Она тебя любила.
– Да, любила.
– Джимми, ты у нас был героем. Тебе все удавалось. Ты никогда ничем ее не огорчал. Конечно, она тебя любила. А вот Сьюзи ей не нравилась. Хоть мама ее и любила.
– Знаю. – Джим тяжело вздохнул. – Бедная Сьюзи. Мне она тоже не нравилась. – Он посмотрел в зеркало, начиная обгон. – Она мне и сейчас не нравится.
Боб представил холодный дом, нервную собаку, простое лицо сестры и тоже вздохнул:
– Ой-вей…
– Мечтаешь о сигарете? Подожди, пока остановимся перекусить. А то Хелен будет чувствовать запах дыма месяцами. Но если ждать совсем не можешь, кури в окно.
– Потерплю. – От внезапного приступа доброты, случившегося с Джимом, у Боба развязался язык. – Когда я приехал в прошлый раз, Сьюзан взбесило выражение «ой-вей». Мол, так говорят только евреи. Я не стал объяснять ей, что евреи много знают о горе. Они знают обо всем, и для всего у них есть правильные слова. Вот, цоресы, например. У нас с тобой цоресы, Джимми. У меня так точно.[8]
– А помнишь, Сьюзи ведь раньше была красивая. Да, жизнь в штате Мэн дурно влияет на женщин. Хелен утверждает, что все дело в косметике. В кремах всяких. В Мэне не принято увлекаться косметикой, это считается пустой прихотью, так что к сорока женщины выглядят как мужчины. На мой взгляд, правдоподобная теория.
– Мама никогда не позволяла Сьюзан чувствовать себя красивой. Слушай, вот у меня детей нет, у тебя есть. Объясни мне, как матери может не нравиться собственный ребенок. Почему нельзя хоть изредка говорить: «Какая ты у меня хорошенькая»?
Джим отмахнулся:
– Сьюзан девочка. Потому ей и доставалось.
– Хелен обожает дочек.
