– Конечно, обожает. Это же Хелен! К тому же мы из другого поколения, не заметил? Хотя как ты мог заметить… В общем, у нашего поколения принято дружить со своими детьми. Уж не знаю, правильно это или нет. Но мы как будто решили:
В Коннектикуте они уже почувствовали себя в пригороде Нью-Йорка, а Ширли-Фоллз остался далеко позади.
– Позвоним Заку? – спросил Боб, доставая телефон.
Джим пожал плечами:
– Давай.
Боб убрал телефон обратно в карман. Он почувствовал, что для звонка требуются силы, которых у него нет. Он спросил Джима, не сменить ли его за рулем, но Джим покачал головой. Боб знал, что тот откажется. Джим никогда не позволял ему сесть за руль. Когда они были подростками и Джим получил права, он всегда заставлял Боба ехать на заднем сиденье. Сейчас Боб об этом вспомнил, но поднимать тему не стал. Все, что происходило в Ширли-Фоллз, представлялось теперь далеким и несущественным, ни к чему ворошить прошлое.
Было уже темно, когда их глазам предстали огни города: мерцали великолепные мосты над Ист-Ривер, горел огромный красно-синий логотип «Пепси-колы» над Лонг-Айленд-Сити. На подъезде к Бруклинскому мосту стали хорошо видны золотой купол здания федерального суда, высокие арки Муниципального здания Манхэттена, громадные многоквартирные дома, в которых светились почти все окна… Они пересекли мост, поехали по Атлантик-авеню, и Боба вдруг накрыла ностальгия. Он смотрел по сторонам с таким чувством, словно углубляется в страну, знакомую и чужую одновременно, и от этих противоречивых эмоций ему было неуютно. Боб почувствовал себя ребенком, который капризничает от усталости; больше всего ему сейчас хотелось поехать с Джимом к нему домой.
– Ну все, тупица. – Джим остановился перед домом Боба и махнул одними пальцами, не отнимая руки от руля.
Боб подхватил сумку с заднего сиденья и вылез. К мусорному баку были приставлены разрезанные картонные коробки, в которые обычно пакуют вещи при переезде. Поднимаясь по лестнице, Боб увидел свет, льющийся из-под двери квартиры этажом ниже, которая всего несколько дней назад стояла пустой. Вечером он слышал сюсюкающие голоса молодой пары и плач младенца.
Почти все девятнадцать лет Заковой жизни Сьюзан занималась тем, чем занимаются все родители, когда их ребенок вдруг оказывается совсем не таким, каким они его себе представляли. Она старательно, с отчаянной надеждой притворялась, что все в порядке. Что Зак перерастет. Заведет друзей, будет жить нормальной жизнью. Дорастет, перерастет, вырастет… Разные варианты крутились в голове у Сьюзан бессонными ночами. А в глубине души неустанно билось мрачное сомнение. Зак ни с кем не дружит, все время помалкивает, боится принимать любые решения, едва справляется со школьной программой. Если верить тестам, коэффициент интеллекта у него выше среднего, нет никаких заметных нарушений способностей к обучению. И все же что-то с ним не так. И временами в мелодии неудач, звучавшей в мыслях Сьюзан, нарастало крещендо невыносимого знания: это она виновата.
Конечно, она, кто же еще?
В университете Сьюзан привлекали курсы по детской психологии. Особенно теория привязанности. Судя по всему, привязанность к матери в жизни ребенка имела большее значение, чем привязанность к отцу, хотя, конечно, важно и то и другое. И все же именно мать – то зеркало, в котором отражается ребенок, и Сьюзан хотела родить дочку. (На самом деле она мечтала о трех девочках и одном мальчике, который будет похож на Джима.) Ее собственная мать больше любила сыновей, это для Сьюзан было ясно как белый день. И
Беременность закончилась выкидышем. «Потому что ты всем разболтала», – проворчала мать. Но во втором триместре живот уже виден, как его скроешь! «Девочка», – ответил врач на вопрос Сьюзан. Первую ночь она проплакала на груди у Стива. «Надеюсь, в следующий раз будет мальчик», – сказал он.
Как будто дети – это игрушки на полке в магазине. Одна упала и разбилась, но ничего, другую получим в целости и сохранности. Сьюзан потеряла дочь! Тогда она узнала с обжигающей новизной, что в горе человек одинок. Ее как будто впустили в большой закрытый клуб, о существовании которого она даже не подозревала. Клуб женщин, у которых случился выкидыш. Окружающим людям они были безразличны. Друг с другом они почти не разговаривали, молча проходили мимо. А те, кто не из клуба, говорили: «Ничего, еще родишь».
