– Доложить о выполнении артековского поручения, – грустно засмеялась девочка. – Нет, правда. Я в Артеке была президентом КЮДИ. А он был вожатый наш. Когда мы уезжали, он сказал, чтобы мы продолжали свою деятельность. Вот я и хочу встретить его и доложить, что меня и в школе избрали президентом. Я и в музее сегодня была знаешь зачем?
– Встретить его хотела?
– Нет, – засмеялась Надя. – Намечала диспозицию экскурсии. Наш класс поведу в следующее воскресенье к Давиду.
– Надьк, ты влюбилась в него, да? – спросил Чиз.
– В кого? В Давида?
– Нет, в вожатого.
– Я не знаю, что это такое – «влюбилась», – очень серьезно ответила она и посмотрела сквозь стеклянную стену павильона, сквозь людской поток и автомобили куда-то далеко, где мог быть сейчас Марат.
– А я знаю, – тихо сказал Чиз.
Он отхлебнул глоток кофе и, поставив стакан на стол, подпер рукою подбородок. Печально вытянувшаяся из галстука шея была у него такая же длинная, как рука.
– Расскажи про ребят, – попросила Надя. – Федорова как там?
– Федорова ничего. Все ничего. И я тоже ничего.
Он махнул рукой, опять поправил галстук, который почему-то сползал все время набок, и потянулся за трубочкой с кремом.
– Ты ешь. Ты, Надьк, не волнуйся, ты обязательно его встретишь. Я знаю одно место, где каждый человек раз в месяц обязательно бывает.
– Какое место?
– Памятник Пушкину.
– Это место и я знаю, – сказала Надя.
По коридору осторожно прошлепал в тапочках отец, заговорил шепотом с мамой на кухне. Надя запрокинула руки за голову и потянулась сладко, как в детстве. Из зеркала старенького шкафа на нее смотрела улыбающаяся девочка. Она выпростала из-под одеяла руку и погрозила сама себе пальцем:
– Смотри не подведи!
– Ты с кем там разговариваешь? – заглянул отец.
– С собой. Даю себе последние наставления, как вести экскурсию, – улыбнулась ему дочь.
– Может быть, я с вами все-таки пойду?
– Нет, папа, я сама.
Она была счастлива оттого, что лежала в теплой кровати, оттого, что слышала посвистывание чайника на кухне, оттого, что видела перед собой отца. И она была немножко несчастлива из-за Марата. Она была постоянно счастлива и несчастлива по этой причине.
В метро Надя рассматривала сидящих напротив пассажиров, и многие лица ей были приятны, как хорошие рисунки или картины. Она ехала одна, потому что в новой школе у нее не было еще подруг, если не считать Ленку. Эта самолюбивая девчонка обещала зайти, чтобы вместе ехать, но вечером прислала с братишкой записку, что не желает «нести шлейф президентского платья» и потому пусть на почетный экскорт Надя не рассчитывает. Странная выходка! Обижаться было бы глупо. Обижаются на тех, кого любят, а к Ленке Надя только приглядывалась. Недоразумения начались чуть ли не с первого мгновения, как только Надя села рядом с ней за парту. На уроке черчения щеки Ленки вдруг запылали краской обиды. Она сузила свои большие серые глаза и остреньким, напряженным локтем отодвинула тетради и книжки, случайно заехавшие на ее территорию.
– Ты что? – спросила Надя.
– Не люблю, когда подглядывают.
– Я не подглядываю. То, что у тебя в тетради, есть и на доске.
– Ну и смотри на доску.
– Почему ты так разговариваешь?
– Я не хочу, чтобы ты со мной сидела.
– Почему?
– Потому что ты знаменитая девочка, а я никто. Почему ты не взяла у меня циркуль? Предпочитаешь лучше испортить чертеж, чем попросить циркуль?
Надя обезоруживающе улыбнулась.
– Он мне не нужен. У меня есть своя готовальня в портфеле. Но я не люблю черчение и провожу окружность, лишь бы провести. На глазок. Поняла? Но если тебя раздражает такое мое отношение к урокам черчения, могу попросить, чтоб меня пересадили.
Они разговаривали шепотом, не глядя друг на друга.
– Можешь сидеть здесь, если тебе нравится, – выдавила из себя Ленка.
Надя ехала в метро и недоумевала по поводу записки. А у выхода на улицу на ступеньках увидела Ленку с букетиком гвоздик в целлофане.
– Это тебе, – протянула она цветы.
– В честь чего? – сухо спросила Надя.
– Не злись, не злись, а лучше улыбнись, – и почти насильно вложила в руку цветы и пошла рядом как ни в чем не бывало.
Объединяла девчонок не только парта, обеих избрали в редколлегию «классных окон сатиры» (КОС). Надя рисовала карикатуры, Ленка делала подписи, сочиняла коротенькие фельетоны, юморески, двустишия. Ребята называли газету «Окнами РОСТА», а соавторов: Надю – правой рукой Маяковского, а Ленку – левой рукой Маяковского.
– Ладно, – сказала Надя, рассматривая цветы, – мы попросим их поставить перед портретом Самари. Ты меня извини, Гришина, но я отказываюсь понимать…
– Я не Гришина, я – Печорина…
– Это что… твоя девичья фамилия?
Они искоса посмотрели друг на друга и рассмеялись.
