На ступеньках музея безработным атлантом стоял Витя Половинкин. Он был подчеркнуто неподвижен, руки держал скрещенными на груди. Поднятый воротник пальто и нахлобученная низко на лоб шапка скрывали прическу «хиппи-эй!». Как-то, по поручению Лены, не подозревая подвоха, он купил за свой счет несколько больших листов бумаги для «классных окон сатиры». И на следующий день увидел в одном из окон карикатуру на себя и подпись: «Этот номер газеты выпущен на средства В. Половинкина – самого лохматого человека в Советском Союзе. Парикмахерские нашего района борются за право сделать его своим почетным клиентом». Критика не помогла.
– Рядовые члены клуба проявляют энтузиазм, а президенты, как всегда, опаздывают, – с пафосом проговорил Половинкин, выбросив вперед руку.
– Витя пришел, – удивилась Ленка. – Вот уж не думала, что ты осчастливишь нас своим появлением.
– Более того, – сказал Половинкин и театральным жестом сдернул с головы шапку.
– Постригся?! – искренне удивилась Надя.
– Витенька, что ж ты наделал?! – изобразила на лице комический испуг Ленка. – Столько времени отращивал и в одно мгновение уничтожил всю битлзскую красоту. И не жалко?
– Искусство требует жертв. Считайте, что я первая жертва вашего клуба. – Он нахлобучил шапку на непривычно маленькую голову и продекламировал: – Кто Родена разменял на бигуди? Тот, кто не знает, что такое КЮДИ. Сам сочинил, можете опубликовать в следующем номере «Окон РОСТА».
На дорожке, расчищенной от ворот до ступенек музея, появилась тихая, молчаливая девочка Таня Опарина. Газета КОС, отступив от своих сатирических правил, поздравила ее с днем рождения. Надя нарисовала милую головку. Но Ленка все же не удержалась и написала внизу: «К нашему поздравлению присоединяется и товарищ БЕЛИНСКИЙ. Он по этому поводу сказал: «Натура Татьяны не многосложна, но глубока и сильна. В Тане нет этих болезненных противоречий, которыми страдают слишком сложные натуры. Таня создана как будто вся из одного цельного куска без всяких переделок и примесей».
– Приближается натура, созданная из цельного куска, – негромко, чтобы девочка не слышала, сказал Половинкин.
– Хватит по этому поводу острить, – попросила Надя.
– Умолкаю. Не буду.
Подошла Таня, застенчиво поздоровалась, вчетвером они поднялись по ступенькам и вошли в вестибюль. Надя невольно смотрела на одноклассников сквозь ею же самой рисуемые «окна». Ленка помогала ей лучше узнать ребят, но кое-что она успела заметить и сама, например, что Тане нравится Половинкин, да и он поглядывает на девочку с какой-то особой внимательностью и всегда первый замечает ее появление.
Широкая мраморная лестница, украшенная скульптурами, вела вверх к дверям выставочного зала и на колоннаду. Ступени этой лестницы как бы приглашали не задерживаться в вестибюле, и ребята с сожалением отошли в сторонку. Надо было подождать остальных. Половинкин снял шапку и, вытянув шею, попытался снизу разглядеть, что там вверху. Таня наивно удивилась:
– Виктор!..
– Что?
– Ты ужасно помолодел, – сказала она очень искренне, нисколько не желая сострить. Прозвучало это так мило, что Половинкин покраснел.
– Я могу еще больше помолодеть, побреюсь наголо, – буркнул он.
Легкой походочкой вошел А. Антонов, победитель трех математических олимпиад, щеголевато одетый мальчик с золотыми часами на руке. Он тотчас же их выпростал из-под рукава пальто и посмотрел: не опоздал ли?
– На одну минуту раньше пришел, – сообщил он всем.
Про А. Антонова в «классных окнах сатиры» решительно нечего было писать, и он оставался до сих пор не охваченным стенной печатью. Звали его Александром, Сашей, но он был так подчеркнуто отчужден от класса, что с легкой руки учительницы литературы, сказавшей машинально: «А. Антонов, к доске», его стали все именовать А. Антоновым.
Приехали обе Наташи: Наташа Белкина, легкомысленная девочка с косичками и «голубыми глазами озер», и Наташа Миронова, староста класса, толстая рассудительная девочка. Ждали комсорга класса, члена школьного комитета Романа Дьяченко.
– Это я мог не прийти, – возмущался Половинкин. – А он не имеет права, он активист. Надьк, скажи, это же я мог не прийти.
Неожиданно явился угрюмый Толя Кузнецов. Летом он работал в слесарной мастерской в гараже у отца, получил в свое полное распоряжение гоночный мотоцикл спортобщества и осенью возвратился в школу со словами: «Мы – рабочий класс».
– Нам, рабочему классу, все эти ваши КЮДИ до лампочки, – сказал он на собрании и демонстративно ушел. Ему нужно было на тренировку.
Надю его приход очень обрадовал. Несмотря на грубость, неприветливый взгляд и полупрезрительную неразговорчивость, что-то симпатичное было в нем, в его походке, когда он шагал по коридору к классу, поигрывая белым шлемом.
– Гляди, кто искусством заинтересовался, – дурашливо привалился к стене Половинкин.
– Мы по Зимнему шарахнули для того, чтобы тоже иногда ходить в картинные галереи, – без улыбки ответил тот.
– Толя Кузнецов и Путиловский завод. Толя Кузнецов плюс электрификация всей страны, – съязвил А. Антонов.
– По шее захотел? – спокойно спросил Толя.
