Через неделю после закрытия депо в городе не стало больше ни на одного промоутера, ни на одного инструктора аэробики или девушки «по гибкому графику». Появилось больше пьяных и… стало больше бандитов. Мы, в самом деле, стали забывать, кем собирались стать, о чём мечтали в детстве. Явно не об этих кооперативах по пошиву тапочек или трестах по производству крючков. Нас угнетала эта неясность, неопределённость, что мы не сможем потом сказать, кто же мы. Как наши родители и их родители могли гордо сказать: «Я инженер-кораблестроитель», «Я учитель музыки» или «Я токарь Кировского завода». А что мы скажем нашим детям, если они у нас когда-нибудь будут? Половина нашего выпуска сразу после школы поступила в институт Герцена. Не знаю почему, но была популярна профессия учителя у нашего поколения. Сейчас из тех двадцати двух поступивших в педагогический институт учителем работает только один Петька Сомов, бывший староста из параллельного класса. Петьке можно было поставить памятник, если бы сейчас верность своей работе считалась подвигом. Сначала он ездил на работу в деревню, куда автобус ходит один раз в день, да и то, если повезёт. Сам автобус выезжает из посёлка, до которого тоже сначала надо добраться на электричке. Получал он за свой труд учителя физики в два раза меньше прожиточного минимума. Но работу не бросал. Говорил, что страшно, когда в конце двадцатого века в России стали появляться дети, которые не умеют читать и писать. И не только говорил, но и на деле что-то предпринимал, чтобы безнадзорная ребятня, пока их родители уезжают за тридевять земель в поисках заработка, не по подворотням болталась, а училась в школе на продлёнке. Доучивался потом до учителя географии и вёл её наряду с физикой, когда в школе некому стало преподавать этот предмет. Кем теперь считают таких? Дураками и недотёпами, которые не сумели урвать себе кусок пожирнее. И, самое ужасное, что они с этим согласны. Петька так и говорил про себя:
– Кому я нужен? Неудачник я. Столько лет отработал учителем, а у меня нет ни машины, ни дачи. Даже своей квартиры нет. Служебная есть, а на покупку своей квартиры мне уже никогда не накопить. А так брал бы с учеников взятки, обложил бы их родителей налогом, и все бы считали меня повелителем жизни. А я так не могу. Не умею я «сделать бабки на продаже своей родной бабки». Не могу и не хочу я брать деньги со стариков, которые поднимают своих внуков, так как их дети спились или в тюрьме сидят. Со стариков, которые к старости стали инвалидами из-за нечеловеческого труда с ранней юности на благо всего этого мрака. Не могу я их обирать, потому что мои родители такие же, как эти старики. Не могу я брать деньги с молодых родителей, которые копят по полтора года на простую детскую кроватку для своего ребёнка. А теперь говорят, что в лексиконе настоящего мужчины не должно быть такого слова, как «не могу». Потому что нынче всё можно и всё позволено, а если ты не умеешь этим воспользоваться, то это только твои личные проблемы.
Петька мечтал о семье. Он ещё в школьные годы говорил, что у него обязательно будет пятеро детей. Сейчас семья стала считаться обузой для настоящего мужчины, поэтому теперь такие мечты у юноши могут запросто посчитать признаком безумия. Теперь «нормальные» юноши
– Кому я нужен? У нынешней эпохи другие герои. Вот Гарпунов, который на год младше, в школе был твёрдым троечником, после школы нигде не учился, тырил рельсы на соседней станции, продавал их каким-то полякам. Теперь дублёнку себе купил, тачку, девки ему гроздьями на шею вешаются. И какие девки! Не абы что, а первые красавицы района или даже самой области! Надька Карпинская вот тоже замуж не за рядового учителя вышла, а за бандита. Такие вот нынче у баб приоритеты.
