Вожатый очень не любил и считал крайне ненадёжными людей, склонных к пьяной ностальгии, когда кто-нибудь из них начинал орать за столом: «А помнишь, брат, как мы под Кандагаром (или под Гудермесом) кровь проливали?» или что-нибудь в таком роде. Он за одно такое высказывание мог запросто убить и никогда не вспоминал свою службу в ДРА. Говорил, что не помнит ничего, хотя при этом обладал крайне хорошей памятью. Он никогда не встречался со своим бывшими сослуживцами ни в конце декабря, ни в середине февраля. Тогда уже стали много говорить о войне в Афганистане, и Вожатому это очень не нравилось. На то были свои причины. Наш районный военком как-то при совместных посиделках проболтался кому-то о делах Вожатого ТАМ. Естественно, об этом скоро узнала вся округа, но это никого особенно не шокировало, потому что люди уже привыкли ко многим жестокостям жизни.
Так это было на самом деле или нет – неизвестно, потому что многие истории в пересказе «творчески одарённого» народа неизбежно обрастают мифами и сказками. Но в окончательной редакции, весьма улучшенной и дополненной, рассказывали, что Вожатый во время службы в армии – тогда ещё рядовой Волков – попал в окружение, и осталось от всего отряда только трое раненых мальчишек. Моджахеды сначала хотели увести их в плен, и уж почти увели, но те очень уж сопротивлялись и страшно хамили, поэтому пуштуны решили их закопать. Похоронить заживо. За хамство. Да и вообще, чтобы хоть развлечься как-то, а то в каменистой пустыне с развлечениями, знаете ли, совсем уж туго. Тем более что хороший выкуп за этих комсомольцев всё одно никто не дал бы: не принято у диких и безбожных русских выкупать из плена своих сыновей. Закопали. Двое друзей Волкова уж больно сильно кричали при этом, потом наглотались песка и потратили все силы. Волков же молчал и не дышал – как потом сказал полковой врач, человеческий организм в состоянии стресса способен и не на такое. То ли туземцы устали возиться с этими пришлыми из другого мира мальчишками на жаре и не так тщательно его засыпали, то ли он оказался слишком уж живучим, но в какой-то момент, извиваясь как змея, рядовой Волков стал постепенно вылезать на поверхность. Долго ли это происходило, но в конце концов вылез, когда враги уже ушли, откашлялся и стал перетирать вместе с кожей верёвки о раскалённые на солнце камни. Потом голыми руками выкопал своих мёртвых товарищей, разодрав ногти и ладони в кровь, и допёр уже тронутые разложением от невыносимой жары трупы двух солдат на себе до своей части, где его поначалу никто не узнал, так как его тёмно-русые волосы сделались белоснежными. Как и сколько времени ему пришлось идти, он не смог сказать. Больше всех удивился врач, так как у Волкова обнаружили к тому же два пулевых ранения, но от всего того, что с ним произошло, он потерял всякую чувствительность и мобилизовал все свои силы на выживание.
Его сначала отправили в какой-то особый отдел, потому что он не объяснил, как ему одному удалось уйти из плена живым. Допросили чуть ли не с пристрастием, но он тупо молчал и только скрипел зубами, а когда следователь особенно зверел и грозился его «закопать», он начинал безудержно хохотать. Потом же, когда удалось поймать каких-то бородачей из той банды афганских партизан, которые их зарыли, то они и поведали, как бы между прочим, о своей невинной шутке с тремя советскими солдатами. После этого Волков обрёл свободу, стал героем и получил повышение в звании.
Наконец-то он попал в госпиталь, где до одури пахло бинтами, пропитанными мочой, по́том, кровью и ещё много чем, что может вырабатывать человеческий организм. То есть не просто кровью, а именно бинтами с кровью – он навсегда запомнил этот запах, эти узкие полоски тонкой марлевой ткани, которой строгие и серьёзные медсёстры по каким-то только им ведомым схемам по сто раз на дню обматывали раненых. Потом разматывали, когда бинты становились тяжёлыми и тёмными, когда они пропитывались гноем, и по палатам разливался этот опьяняющий запах мокрой марли – запах войны. Ведь запах войны – это не порох и дым, как иным идиотам кажется. Война пахнет именно так: бинтами, пропитанными кровью, гноем и прочим дерьмом, какое столь обильно выходит из человека, если его полуживым вынести с поля боя, где в него стреляли, его резали, жгли и делали всё прочее, что обычно люди и делают друг с другом на войне.
Ему понравилось в госпитале: там так хорошо думалось! Совершенно ничего не мешало, хотя за стенкой в палате для тяжелораненых и орали обладатели глубоких ожогов. Особенно один, обгоревший до состояния головешки сержантик, очень долго держался. Дня два орал без умолку. Ему и хотели укол какой-то сделать, да не во что было колоть: практически всё сгорело. Врачи даже не понимали, почему он до сих пор жив, когда сгорели и голова, и все конечности до костей. Но вот такая жажда жить в эти двадцать лет, что этот мальчик продолжал жить даже тогда, когда уже вроде бы жить невозможно.
