Вся эта, если можно так сказать, коммэрция вымотала их изрядно. Они никогда не думали, что им, пролетариям, гегемону советского общества придётся вот так унижаться, где-то рыскать, выискивать, вынюхивать, обменивать одну ерунду на другую. Они уже не мальчики были, во всяком случае, не считали себя таковыми – раньше в тридцать лет молодой человек считался уже мужчиной, а не юношей, как сейчас, – поэтому им не по рангу было вот так «прогибаться». Пропаганда и начальство говорили, что надо быть гибче, проворнее: хочешь жить – умей вертеться. Но как раз этой-то вертлявости они и были лишены начисто. Они выросли на образах негнущихся героев революций и войн, на идеалах строителей «самого справедливого общества на Земле». Кто-нибудь может себе представить, чтобы герои произведений Николая Островского или Александра Фадеева вот так ловчили, выкручивались, что-то перекупали, затем перепродавали, подсчитывали прибыль, затевали новые сомнительные манипуляции? Можно их представить себе юркими и проворными дельцами, выменивающими друг у друга какой-то бесполезный хлам? Они умели выполнять приказ, умели строить то, что, по мнению партии, надо было строить. И ещё они умели бороться. С врагами трудового народа и с врагами своей страны. Кто-то может себе вообразить, чтобы герои Георгия Юматова или Николая Рыбникова стали бы вдруг акулами бизнеса или деловыми людьми? Они вкалывали, создавая всё то, что теперь распродают на все стороны света их потомки, ставшие все, как один, бизнесменами. Страна бизнесменов! Не могут же, в самом деле, все бизнесменствовать. Что плохого, если человек хлеб растит или самолёты строит, а не разворовывает и не распродаёт направо и налево всё, что ещё имеет цену на мировом рынке? И что такой человек должен чувствовать, когда ему из уверенного в завтрашнем благополучии гражданина страны предлагают стать каким-то мелким коммерсантом, обменивающим спирт на колёса, колёса на насосы, насосы на кастрюли и так далее? Он чувствует себя ротвейлером, которого и дрессировали именно как ротвейлера, учили быть именно ротвейлером, а теперь требуют от него поведения вертлявой и суетливой болонки. Вот Волков и почувствовал себя волком из детской считалки, которого «злят, злят, злят, а кусаться не велят». В результате «волк в сторонке стоит, лишь зубами скрипит, да клыками щёлкает, да хвостищем дёргает». Ничего другого пока не остаётся.
Привёз он ту швейную машинку и набор кастрюль жене. Она чмокнула его в щёчку и похвалила: «Хозяйственный ты мой!». Хотя от других мужиков он слышал, как кого-то там жена гоняла такой же кастрюлей по двору и требовала в следующий раз этот хлам не возить, так как кастрюлей этих у неё уже целый чулан, а варить в них нечего. Под давлением таких вот «нехороших», с точки зрения начальства, жён рабочие на заводе начали роптать, протестовать. Сначала невнятно и смутно, затем всё настойчивей и смелей. В конце концов, недовольство вылилось в затяжную забастовку, которая всё надолго застопорила, как попавший в зубчатую передачу камень. Начальство уж не знало, что ещё врать, как объяснять этим усталым и злым мужикам, почему им не платят нормальную зарплату в виде нормальных денег. Они уж и объясняли, что деньги сейчас всё равно не нужны, так как в магазинах пусто, что деньги эти, будь они не ладны, не сегодня, так завтра обесценятся в разы.
– Денег захотели, да? – уже через неделю после начала саботажа орал перегаром хорошего виски какой-то мордатый хрюн из министерства собравшейся вокруг него однообразной массе из чёрных промасленных спецовок. – А вы работали? Вы ваще работать-то умеете, а?! Я что-то не вижу, чтобы…
– Подождите, ну что вы, право! – испуганно спихнул его с места выступления другой дядька из высшего руководства с жалостливым лицом. – Разве так можно с пролетарьятом-то, а?.. Уйди отседа, я сказал, изыди! Ребятки, ребятушки мои дорогие, а, может, прорвёмся, а? Может, сдюжим, а, ребятишечки?
– Прорвёмся! – с готовностью откликнулось несколько хлипких голосов, неустойчивых к банальному нейролингвистическому кодированию «ребятишек».
