Волков же не пил, а после работы сидел в своей комнате, где давно кем-то была сорвана с петель входная дверь. Эти двери отсутствовали у многих, но Волкова это не смущало. Он относился к общежитию как к армейской казарме, где тоже нет никаких дверей между нехитрым имуществом солдат. Могут, конечно же, распотрошить вещички, но брать всё равно нечего. В этом общежитии никто никогда и не думал даже соблюдать нормы
Но к нему никогда не вторгались. Если только иногда вваливались, не удержавшись на ногах при передвижении по коридору до своей «кельи», то всегда извинялись: «Пардон, Волкуша». И тут же уползали на нейтральную территорию коридора, вечно тёмного и опасного, как закоулок в неблагополучном районе города, и неожиданным пинком, и ударом в зубы, и даже ножичком по рёбрам. И все эти пинки и ножички были даже не ради какой-то практической выгоды, а только чтобы хоть чем-то разбавить себе и окружающим этот тягучий, нескончаемый и ничем не занятый досуг. Волков потому и пошёл в вечерний институт, чтобы хоть чем-то себя занять, чтобы не позволить себе вот так же «разбавлять досуг». И он даже неплохо учился, потому что опять-таки ничего от учёбы его не отвлекало. Иные как раз жаловались, что тоже пошли хотя бы в техникум или в не законченное до армии ПТУ, но разве посреди такого дурдома можно писать конспекты и вычерчивать проекции каких-то втулок! А он продолжал учиться даже тогда, когда уже прекрасно понимал, что никому его профессия не нужна. На выходные, когда не уезжал к жене, весь день сидел на кровати, закрывшись от всего мира справочником или учебником. Только изредка переводил отсутствующий взгляд со схем и таблиц на выскакивающие откуда-то распаренные лица взъерошенных соседей или на пьяную драку без причины в три-четыре слоя в коридоре. Но его никто никогда не колыхал. Только иногда прибегали какие-нибудь поколоченные запойными мужиками жёны и робко всхлипывали:
– Можно мы у вас посидим, пока
– Можно, – равнодушно отвечал он и уходил куда-нибудь гулять по большому и совершенно безразличному к судьбам своих обитателей городу, который вот-вот должен был утратить своё прежнее имя Вождя мирового пролетариата, а новое-старое Петербург было слишком царственным, великоимперским для этих закопчённых домов с остатками штукатурки на печальных глухих стенах, образующих дворы, похожие на какие-то глубокие и бездонные пустоты со стоячим воздухом, куда никогда не проникает широкий поток, казалось бы, вездесущего свежего морского ветра. И именно по застоявшемуся дыханию города в этих дворах, по его выдоху следует определять все его истинные приметы, настроения и болезни, а не по парадному мундиру фасадов. Во всяком случае, эксперты именно так и делают, когда просят подышать в пробирку.
Он гулял по городу и чувствовал, что город совершенно не видит его. И ему это нравилось: только будучи незаметным можно провести хорошую разведку. Что он искал? Что тут можно было искать среди снующих туда-сюда горожан, приезжих, бездомных? Что они вообще все тут ищут? Почему никто не бьёт тревогу, что в стране происходит
