Да и алкоголя-то как такового в стране не стало! Если алкоголем называть настоящую водку, коньяк, натуральное виноградное вино, а не то пойло, которое хлынуло в Россию после горбачёвских попыток отучить от пьянства вымирающий русский народ. Пойлом этим можно было малярные кисти от краски отмывать! На прилавках тогда стояли какие-то ужасные бутылки с криво приклеенными этикетками, больше похожие на склянки из химической лаборатории, потому что на дне некоторых наблюдался то голубой, то зеленоватый осадок, похожий на закручивающиеся в спираль водоросли. Никого это не смущало: не нравится – не пей. Но пили, да ещё как! А он вот за всю жизнь пару-тройку раз попробовал, но ни разу так и не был пьяным по-настоящему, по русским меркам. И окончательно разочаровался в алкоголе на всю жизнь. Уже потом, когда у него появилась возможность пить настоящий дорогой коньяк, и то не пил: не тянет, и всё тут. Его даже никогда на предмет выпивки не дёргали, как это бывает в мужских компаниях, так как знали, что он может отреагировать, мягко говоря, неадекватно. Его именно потому и стали считать лидером, потому что среди пьяных кого ещё им назначить? Не орёт, не мечется, не валяется в грязи, не доказывает никому ничего с пеной у рта, а спокойно наблюдает за происходящим, словно бы знает ответы на все вопросы. Значит, он тут главный и есть. Эта способность не пьянеть и спасла его в те годы, когда на многих предприятиях зарплату или вовсе не платили, или выдавали исключительно в жидкой «валюте». Рабочие спивались быстро и гарантированно. Если и заводился где какой революционер – «Ребята, давайте пойдём, посмотрим им в глаза и честно спросим: доколе, а?», – то ему выдавали двойную норму: на, получи и заткнись. Через пару месяцев «революционер» уже лежал в конце смены под забором и дрыгал ногами от болей в прожжённом желудке. Если он ещё кого куда и призывал, то только «набить рожи сукам-жёнам, которым только деньги подавай», или завалиться к какой-нибудь местной самогонщице, которая тоже сука, как и все бабы, но всё же понимает «насущные нужды пролетарьята». Да мужики и без его призывов наквасятся и ползают на карачках. А потом прибегают жёны и растаскивают по домам свои «сокровища», чтобы затем дома друг друга пинать и лаять. Начальство очень довольно: «Народ вроде как хотя бы на время переключил своё внимание с вопроса о невыплате зарплат на другую деятельность. Пусть уж лучше лупят своих баб и детей, чем… нам по морде». Бесспорно, пьянство в каком-то смысле очень выгодно вороватым властям: алкашей обманывать легче. Начальству, несомненно, выгодно иметь в своём штате таких выпивох. На них в случае аварии и чужую вину повесят, и можно заставить работать сверхурочно. Именно поэтому у нас в стране с пьянством никогда и не воюют. При Горбачёве попробовали, когда из-за пьянства целым производствам грозила остановка, но это была, скажем так, экономическая причина. А чтобы ради самих людей – нет. Ведь и сейчас много таких деятелей, кому эта безалаберная жизнь никогда не просыхающего народа очень выгодна, поэтому они до сих пор не стесняются нахваливать её на все лады с применением самых нехитрых риторических приёмов.
А Волкову было скучно в этом участвовать. Жена его жила в городе за сто километров от не переименованного тогда ещё Ленинграда, так что паясничать ему было не перед кем, да и глупо как-то: дурить он никогда не любил. Он, естественно, тоже получал свою литровую банку с этой вонючей технической дрянью, но не знал, куда её деть. Нет, деть-то её было куда – вокруг так и клацали зубами жаждущие, которые уже вылакали всю свою «зарплату» прямо на месте получения, – но как получить за неё что-то другое, как её обменять на другой, более полезный эквивалент? Он смотрел на эту густую жидкость в заляпанной банке и с полурастерянной улыбкой думал: «Вот твоя зарплата за прошлый год. Вот и всё, чего ты стоишь по меркам
Начальство ухмылялось: «Вас же никто пить не заставляет. Мы вам спирт выдаём на хозяйственные нужды всякие, чтобы… чтобы клавиатуру компьютера, например, можно было почистить, или ранку какую обработать». Но у советских людей компьютеров тогда ещё не было, а клавиатур – и подавно. А ранка у них была одна на всех. И не ранка, а ранища, огромная, кровоточащая и незаживающая язва. В душе. Вот её и надо было залить, продезинфицировать, так сказать, пока она дальше не разрослась, не захватила новые, пока ещё здоровые ткани под гниение и распад.
