Когда через пару часов он приходил в общагу, то поколоченные бабы сидели на том же месте, где они и были, когда он уходил. Мужики их всё так же орали где-то на другом этаже «для семейных», не желая терять сознание от возлияний в противоестественных даже для слона количествах, а только всё больше распаляясь с обычной драки перейти на поножовщину. Волкову же после прогулки на холодном и сыром невском воздухе очень хотелось спать, даже на совершенно пустой желудок. Он мрачно говорил бабам: «Брысь отсюда», и они убегали к своим, где сообщали, что отсиживались у самого Волкова, но вот он им сказал своё решительное «брысь». И все сразу затихали, словно кто-то посреди гвалта вдруг сделал предупреждающий выстрел в воздух.
Начальство знало, что Волков «не потребляет», и относилось к нему из-за этого настороженно, как на религиозном Востоке до сих пор относятся к атеистам: человек, который так и не смог обрести Бога – это во всех отношениях опасный человек. Да, он не исповедовал эту главную русскую религию. Это Бога у нашего народа отнять было легко, а вот пьянство – это такой культ, на который лучше и не замахиваться. Он и не замахивался. И из-за этого руководство его тоже как-то опасалось: «Чего же он хочет-то? И не из революционеров этих крикливых, которые народ баламутят, куда-то там призывают со своим дурацким «доколе?», а всё заканчивается очередным походом в кабак. То есть, вдвойне опасен!». Из-за равнодушия к любому дурману его не понимали и коллеги. И поэтому боялись ещё больше.
Даже на раздаче спирта в профкоме его робко спрашивали: «Будете брать?».
– А как же! – отвечал он с непроницаемым лицом и едко добавлял под общий, какой-то нервный хохот, – клавиатуру-то на компьютере мне же надо чем-то чистить.
Ему в тот год исполнилось тридцать лет, он был уже женат, у него родились дочь и сын, он скоро должен был закончить обучение в Военмехе, и ему как-то не хотелось соглашаться с тем, что его труд механика четвёртого разряда не стоит чего-то большего, чем вот этот литр денатурата. Он не знал, как выручить за эту банку спирта хотя бы какие-то деньги, так как их ни у кого не было: всем выдавали зарплату какой-то ерундой, которую так же хотелось обменять на что-то более разумное и нужное. Он отвёз одну банку спирта своей матери, и она выменяла на неё мешок картошки у местных трактористов, хотя у неё и своя была. Другую свою такую же «зарплату» он обменял с другими такими же заводскими мужиками, которые уже устали пить эту дрянь, у какого-то склада на колеса от трактора «Кировца». Они смутно понимали, зачем им эти колёса и что с ними делать, но фортуна им улыбнулась, и уже на следующий день они смогли обменять эти колёса на четыре швейные машины и четыре набора кастрюль – это каким-то совхозникам из-под Вологды понадобились колёса для «Кировца», а зарплату им там выдали за два года вот такой разнообразной утварью со складов ликвидированных предприятий. Деловые люди в неделовой обстановке – так можно было бы их всех тогда назвать. И нельзя было не увидеть, как нелепо выглядит весь этот «бизнес» в российский реалиях.
