Таким образом, у Волкова решительно не было ни одного обстоятельства, за которое можно было уцепиться, чтобы согласиться остаться прежним. Он всё это время молчал и разглядывал визгливого хрюна с каким-то кошачьим интересом, словно смотрел на попавшего к нему в лапы мелкого грызуна, раздумывая, как у него чего крепится и с какого края лучше начинать его рвать. Хрюн недолго молчал после своего «смещения со сцены». Он вообще не молчал, может быть, он физически не способен был молчать, как рыбы, а постоянно взвизгивал, хрюкал, рявкал, потом своим округлым, каким-то бабьим плечом сдвинул с ораторской точки коллегу, когда тот в сто десятый раз повторял свои фирменные «Сдюжим! Прорвёмся! Покажем всем
– Да шта эта всяка голь-шмоль тута выёживается! Зажрались, панимашь, мать вашу ити! Э-э, нет! Шалишь, пакость. Прикрылись, панимашь, званием пролетарьята, а сами и работать не хотите, дар-р-рмоеды! Аут… аут… аутсейдеры чёр-ртовы! И ваще спасибо нам должны сказать, что МЫ вас от советского мрака спасли! Ноги нам целовать должны, ног…
Тут из толпы неблагодарных слушателей в оратора запустили гаечным ключом, так что ему пришлось прервать свою пламенную речь и заскочить за спины других таких же крутобоких хрюнов из министерства. Ключ угодил кому-то в брюхо, упруго отскочил, как от большого и хорошо надутого мяча, и со звоном упал на залитый мазутом зернистый асфальт. Нить повествования была утеряна. Хрюн сначала заметался, лихорадочно стал искать глазами хоть какую-то точку опоры для своего пошатнувшегося имиджа. И нашёл-таки! Почему-то в Волкове. Вся вражеская толпа работяг стояла, спрятав глаза: кто-то хихикал, кто-то угрюмо качал головой, но никто на хрюна старался не смотреть. А этот уставился немигающим взглядом натуралиста-естествоиспытателя, которому крайне любопытно, как дальше поведёт себя эта расплывчатая амёба.
– Чё ты здесь!.. – подскочил хрюн к нему. – Самый умный, да?
И Бог его знает, но очень возможно, что не было ничего в дальнейшем, если бы не состоялось этого «взаимообогащающего» диалога двух таких бесконечно далёких друг от друга цивилизаций. Чиновнику из министерства стало как-то не по себе от этого нехорошего взгляда на свою персону. Ладно бы, смотрел подобострастно или даже с ненавистью: хрюна этим не проймёшь, а то сверлит взглядом, словно раздумывает, нельзя ли тут отрезать кусок полакомей.
– Да чего ты на меня уставился-то? – спросил хрюн уже не визжащим, как пилорама, голосом, а нормальным, человеческим, слегка растерянным и где-то даже обиженным, каким он обычно говорил не с подчинёнными, а только со своим вышестоящим начальством.
Волков кхекнул и широко улыбнулся во все тридцать два зуба, отчего толпа чиновников и вовсе подалась назад.
– Я только спросить хотел, что такое аут… аут как? Аутсайдер, что ли? – поинтересовался он вежливо, как прилежный абитуриент на дне открытых дверей в вузе.
– Это лохи, – перевёл ему хрюн, как-то сразу расслабившись, так как до этого ему казалось, что сейчас кто-то набьёт ему морду, но совершил ещё одну ошибку: Лохи, типа
И отошёл, вальяжно покачивая боками. А слово «лох» тогда было редким, сугубо зоновским, и жаргон зоны ещё только-только проникал в великий и могучий русский язык. В обиходе это словцо окончательно утвердилось только после появления такого явления, как «лохотрон» – самого, пожалуй, яркого свидетельства того, насколько нагло, совершенно не скрываясь, орудовали мошенники 90-ых годов, а где-то и до сих пор орудуют.
Хрюн это слово уже откуда-то знал, а Волков нет. Но только по интонации догадался, что это бессмысленное, малорослое, трясущее жиром, как пудингом, существо ему нагрубило. И опять-таки, если бы нахамил ему кто-то, кого он очень уважал и почитал – вроде его армейского старшины. Однажды, когда он был ещё необстрелянным цыплёнком, старшина сбил его с ног крепкой затрещиной, когда он высунулся куда-то и не заметил, что его давно держит на мушке какой-то бородатый «дух» – он бы стерпел. Он бы даже не обиделся, а ещё и спасибо сказал. Но тут-то и не человек даже, а какое-то… быдло. Быдло, которое почему-то возомнило себя хозяином жизни.
Волков вдруг подумал, что они все друг на друга смотрят, как на быдло. На быдло без лица, без воли, без мысли. Начальство наверняка видит перед собой однообразную толпу безмозглых рабов, которые, по дурости, вздумали вдруг чего-то ерепениться. А когда не ерепенятся, то опять-таки все на одно лицо: стоят, набычившись, и кивают. А рабочие, в свою очередь, видят перед собой точно такое же стадо, в котором один баран почти ничем не отличается от другого. Даже «тачки» у всех баранов одинаковые: новые и дорогие. Морды у всех такие, что, как у Семёна Альтова где-то было сказано, «глупо спрашивать, куда делось мясо из пельменей». Хотя после таких не то, что мяса, но и теста не останется.
